Глава 21
Анна Ивановна поправлялась медленно, но верно. Гипс сняли, палочка постепенно отодвигалась в сторону, и теперь она могла подолгу сидеть на веранде, глядя на море и вдыхая солёный воздух.
В этот день Дима с Николаем Петровичем ушли на рыбалку — старик уговорил, сказал, что хочет показать лучшие места, а заодно отвлечься. Егор убежал к друзьям, Миша спал после обеда. Маша зашла проведать Анну Ивановну, принесла свежий компот и пирожки с яблоками.
— Ох, Машенька, ты меня совсем балуешь, — улыбнулась старушка, принимая угощение. — Садись рядом, отдохни. Вон какая красота сегодня.
Море было спокойным, почти неподвижным, только лёгкая рябь играла на солнце. Чайки лениво покачивались на волнах.
— Красота, — согласилась Маша, устраиваясь в плетёном кресле. — Каждый день смотрю и не нагляжусь.
— А мы с Николаем Петровичем уже три года смотрим, — задумчиво сказала Анна Ивановна. — И знаешь, не надоедает. Каждый раз по-разному. То шторм, то штиль. Как жизнь человеческая.
Маша промолчала, чувствуя, что разговор сейчас свернёт куда-то в глубину.
— Ты, наверное, думаешь, — продолжила Анна Ивановна, — вот живут старики, рука об руку, пятьдесят лет вместе. Наверное, у них всё гладко было, без ссор, без бурь?
— Я думаю, у всех бывает по-разному, — осторожно ответила Маша.
— Бывает, — кивнула старушка. — И у нас бывало. Ты прости, что я тебе это говорю, ты девочка молодая, тебе бы о хорошем думать. Но иногда хочется поделиться с кем-то, кто поймёт. А ты... ты добрая, я чувствую.
Маша взяла её за руку.
— Рассказывайте, Анна Ивановна. Я слушаю.
Анна Ивановна помолчала, собираясь с мыслями.
— Это было лет двадцать назад. Мы ещё в Питере жили, Николай Петрович в оркестре играл, я в школе работала. Дети уже взрослые, разъехались. И вот как-то заметила я, что он стал задерживаться. То репетиции допоздна, то с коллегами посидеть. Раньше всегда звонил, предупреждал, а тут — молчком. Приходит, а от него... чужими духами пахнет.
Маша замерла, чувствуя, как сердце пропустило удар.
— Я сначала себе не верила, — продолжала Анна Ивановна. — Думала, показалось. А потом увидела сама. Выхожу из магазина, а он с кассиршей разговаривает. Молоденькая такая, лет тридцати. И смотрит на него так... ну ты понимаешь.
— Понимаю, — тихо сказала Маша.
— Я не стала подходить. Домой пришла, сижу, думаю. И так мне больно стало, хоть вой. Двадцать пять лет вместе, а тут такое. И главное — не знала, что делать. Устроить скандал? Выгнать? А куда я без него? И он без меня? Мы же полжизни прожили.
— И что вы сделали?
— Ничего, — просто ответила Анна Ивановна. — Я сделала вид, что не знаю. Продолжала варить супы, стирать рубашки, разговаривать о погоде. А внутри всё кипело. Но я ждала.
— Чего?
— Что он сам одумается. Или что эта дурочка ему надоест. Я знала: если начну выяснять, он уйдёт к ней назло. Мужики — они как дети. Чем больше запрещаешь, тем больше хотят. А если не мешать — сами разберутся.
Маша смотрела на неё с удивлением. В этой хрупкой пожилой женщине открывалась такая сила, о которой невозможно было догадаться.
— Долго это длилось? — спросила она.
— Месяца три. Я каждую ночь не спала, слушала, когда он придёт. Плакала в подушку, чтобы не слышал. А утром вставала и делала вид, что всё хорошо. Тяжело было, ох тяжело. Но я верила, что он вернётся.
— И вернулся?
— Вернулся. Пришёл однажды вечером, сел напротив и говорит: «Аня, прости меня, дурака. Я чуть жизнь не поломал. Просто испугался, что старость подходит, что молодость уходит. А она прилипла, крутила, я и повёлся. Дурак, прости». И заплакал. Я его в первый раз за много лет плачущим увидела.
— И вы простили?
— А куда деваться? — Анна Ивановна улыбнулась. — Я же его люблю. И он меня любит. Просто споткнулся человек. С кем не бывает? Ты не думай, я ему эту историю никогда не припоминала. Ни разу. И он мне благодарен. Мы с тех пор ещё крепче стали. Потому что через такое прошли.
Она замолчала, глядя на море.
— Знаешь, Маша, я тебе это рассказываю не чтобы поучать. А чтобы ты знала: в жизни всякое случается. Главное — уметь прощать. И себя, и другого. Потому что без прощения нет любви. Только гордость и обида.
Маша сидела, не в силах вымолвить ни слова. Внутри всё дрожало. История Анны Ивановны отозвалась в ней так сильно, что казалось, старушка говорит о ней самой.
— А если бы он не вернулся? — спросила Маша тихо.
— Значит, не судьба, — пожала плечами Анна Ивановна. — Но он вернулся. И я благодарна Богу, что хватило мудрости не наломать дров.
Она повернулась к Маше, внимательно посмотрела на неё.
— Ты чего побледнела, доченька? Своё что-то вспомнила?
Маша отвела взгляд.
— Всякое бывало, — уклончиво ответила она. — Но мы с Димой любим друг друга. Это главное.
— Любите, это видно, — согласилась Анна Ивановна. — Ну и слава богу. А если что — помни: прощать не страшно. Страшно — не простить и потом всю жизнь жалеть.
Вернулись рыбаки. Николай Петрович сиял — поймали несколько кефалей, показывал улов. Дима смеялся, рассказывая, как чуть не упал в воду. Миша проснулся и теперь сидел на руках у папы, разглядывая рыбу с любопытством.
— Мам, смотри, какие рыбы! — кричал Егор, прибежавший с пляжа. — Мы уху сварим?
— Сварим, — улыбнулась Маша. — Обязательно сварим.
Вечером они сидели все вместе на веранде, ели уху, пили чай с пирожками. Анна Ивановна держала Николая Петровича за руку, и тот иногда поглядывал на неё с такой нежностью, что Маше становилось тепло.
Дома, укладывая детей, она задержалась у окна. Дима подошёл сзади, обнял.
— Ты чего задумалась?
— Так, — ответила Маша. — О жизни.
— О чём именно?
Она повернулась к нему, посмотрела в глаза. Тёплые, любимые, родные.
— О том, что я тебя очень люблю. И что нам повезло.
Дима поцеловал её в лоб.
— Повезло. И будем беречь это.
Маша прижалась к нему, чувствуя, как комок подступает к горлу.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ