Автобус трясло на мартовских колдобинах, и я придерживала контейнер коленом, чтобы не съехал с сиденья. Варёная курица, картошка, немного салата - я собирала утром и думала: она небось не ест варёное. Она всегда любила острое, жареное, всё то, от чего я её отговаривала. Откуда я вообще знаю, что она ест сейчас.
Семь лет, это много. За семь лет человек меняется. Я, во всяком случае, изменилась. Постарела, похудела, потом снова поправилась, поседела наполовину и перестала краситься. Развелась. Похоронила маму. Всё это без Тани.
Она позвонила в марте. Я увидела её номер на экране и несколько секунд просто смотрела, не брала трубку и не сбрасывала. Потом взяла.
Нин, - сказала она. - Мне нужна помощь.
Больше ничего. Я спросила, что случилось. Она сказала - диагноз, операция, одна справляться тяжело. Голос был ровный, не плакала. Таня никогда не плакала, когда просила о чём-то важном. Только когда злилась.
Я сказала - хорошо. Запиши адрес больницы.
Вот и всё. Семь лет молчания, и «хорошо, запиши адрес». Видимо, так это и работает.
В две тысячи семнадцатом мне позвонила Светка Ермолова, мы вместе работали, она знала и меня, и Олега, и Таню краем. Светка никогда не умела держать язык за зубами, это был её главный талант и главный недостаток одновременно.
Нин, - сказала она, - я тебе говорю как подруга. Ты в курсе, что Олег твоей сестре названивает?
Я не была в курсе.
Светка рассказала всё, что знала, а знала она немного, но хватает. Олег звонил Тане несколько месяцев. Писал сообщения. Однажды они встретились в кафе, Светка видела случайно, сказала, что «они просто разговаривали», но голос у неё был такой, что я поняла: не просто.
Я положила трубку и час сидела на кухне.
Потом позвонила Тане.
Разговор получился короткий. Таня сразу сказала - да, он звонил, да, они виделись, нет, ничего не было, она его отшила. Говорила спокойно, почти деловито, как будто объясняла что-то очевидное.
Почему ты мне не сказала? - спросила я.
Не хотела тебя расстраивать.
Не хотела расстраивать, - повторила я. - Семь месяцев. Ты семь месяцев знала и молчала.
Нина, ничего же не было.
Ты молчала, - сказала я. - Это и есть «что-то было».
Она начала объяснять, что думала, как лучше, что хотела сначала сама разобраться, что не знала, как сказать. Я слушала и чувствовала, как внутри что-то закрывается, поэтому, как захлопываются окна перед грозой.
Всё, - сказала я в какой-то момент. - Хватит.
И повесила трубку.
Она перезванивала два раза. Я не взяла. Потом перестала.
На самом деле я не была уверена, что злюсь на правильного человека. Олег, вот кто заслуживал этого разговора. Но с Олегом у меня был другой разговор, потом, позже, и закончился он разводом. А с Таней разговора больше не было, совсем.
Маму схоронили в сентябре двадцать первого. Таня приехала из другого района, я увидела её у ворот кладбища, она похудела, постриглась коротко, стояла одна. Мы кивнули друг другу. На поминках сели за разные концы стола.
Один раз она подошла ко мне, когда расходились. Сказала:
Мама очень хотела, чтобы мы помирились.
Я сказала:
Я знаю.
И всё. Мы разошлись.
Потом я долго думала, что нужно было сказать что-то ещё. Но я не знала, что. «Давай помиримся» - звучало как капитуляция. «Я не готова» - звучало жестоко. Я промолчала, и это тоже было своим ответом.
Мама, я думаю, смотрела на нас двоих и говорила что-то вроде: вы дуры обе. Она любила называть вещи своими именами. Это у неё получалось лучше, чем у нас.
Онкологический диспансер встретил запахом казённой еды и длинным коридором с зелёными стенами. Я нашла палату, постучала, Таня сказала «войди».
Она лежала на кровати поверх одеяла, в своей одежде - трикотажные брюки, свитер. Похудевшая, бледная, под глазами темно. Никаких цветов на тумбочке, никаких передач от посетителей, только телефон, книга и стакан с чаем.
Она одна. По-настоящему одна, я только сейчас это поняла в полную силу.
Привет, - сказала она.
Привет, - сказала я. - Вот, привезла поесть.
Я поставила контейнер на тумбочку. Таня посмотрела на него, потом на меня.
Варёная курица?
И картошка.
Она помолчала секунду. Потом сказала:
Ты всегда привозила мне курицу, когда я болела. В детстве. Мама варила, а ты приносила в комнату на тарелке.
Я не помнила этого. Совсем. Но когда она сказала, что-то щёлкнуло, и я почти увидела: наша старая квартира, Таня под одеялом с температурой, я захожу с тарелкой и говорю что-то вроде «ешь, а то не вырастешь».
Ей тогда было лет восемь. Мне тринадцать.
Садись, - сказала Таня. - Чего стоишь.
Я села на стул у кровати.
Мы помолчали. Потом начали говорить о том, о сём, ни о чём. Как лечение, что врачи говорят, как с работой, холодно ли в палате ночью. Всё то, о чём говорят, когда не знают, как подступиться к главному. Я слушала её голос и думала: он почти не изменился. Чуть ниже стал, что ли. Или я просто отвыкла.
Прошло, наверное, полчаса.
Таня смотрела в окно, там было серое небо и голая берёза. Молчала. Потом сказала, не поворачиваясь:
Ты хочешь спросить.
Это не был вопрос. Она меня знала.
Да, - сказала я.
Спрашивай.
Я помолчала. Потом сказала то, что семь лет не давало покоя, не сам факт, не Олег, не его звонки. Другое.
Ты знала, что он не собирается уходить? Что он не уйдёт от меня?
Таня повернулась. Посмотрела на меня - долго, прямо.
Знала, - сказала она.
И всё равно с ним общалась.
Да.
Я ждала. Она не стала объяснять сразу - помолчала, поправила одеяло, снова посмотрела в окно.
Мне было сорок два года, - сказала она. - Одна. Ни мужа, ни детей. А он звонил и говорил... не знаю. Говорил, что я умная, что с тобой всё давно кончилось, что он несчастлив. Я знала, что это неправда, про «всё кончилось». Но слушала. Потому что больше никто не говорил.
Она остановилась.
Это не оправдание, - сказала она. - Я знаю, что это не оправдание. Я должна была тебе сказать сразу. Не сказала, это моя вина. Но я не... я не думала о тебе в тот момент. Только о себе. Вот как это было.
Я смотрела на неё. На её усталое лицо, на тёмные круги под глазами, на руки, сложенные на одеяле.
Я думала: это честно. Больно и нечестно по отношению ко мне, но сказано честно. Она не придумывала красивых объяснений, не говорила «я хотела как лучше». Сказала: думала о себе. Не думала о тебе.
Это было хуже красивых объяснений. И одновременно лучше.
Я развелась с ним, - сказала я. - Через год после нашей ссоры.
Таня посмотрела на меня.
Я не знала.
Не было кому сказать.
Мы помолчали. За окном берёза качнулась от ветра. В коридоре кто-то прошёл, загремела каталка.
Нин, - сказала Таня. - Я не прошу, чтобы ты забыла. Я просто... рада, что ты приехала.
Я не сказала ничего. Встала, одёрнула куртку, взяла сумку.
Потом остановилась.
Мама бы сказала - вы дуры обе, - сказала я.
Таня посмотрела на меня, и вдруг засмеялась. Тихо, коротко, но по-настоящему.
Слово в слово, - сказала она.
Я тоже усмехнулась. Против воли, само получилось.
Завтра принести ещё курицы? - спросила я.
Принеси, - сказала она. - И компот, если не трудно. Здешний невозможный.
Я кивнула. Пошла к двери.
Нин.
Я обернулась.
Ты придёшь ещё?
Я посмотрела на неё. На эту женщину в больничной палате без цветов на тумбочке - мою сестру, которую я не видела семь лет, которая сделала то, что сделала, и сказала об этом прямо, без украшений.
Приду, - сказала я.
Не «конечно». Не «обещаю». Просто приду.
Я ехала домой в том же автобусе, в той же тряске. Контейнер остался в палате пустой, Таня всё-таки поела, я видела краем глаза.
За окном шёл мартовский снег - мелкий, ненастоящий, к вечеру растает. Я смотрела на него и думала: что изменилось? Мы поговорили. Я задала вопрос, который семь лет носила в себе. Она ответила. Без красивых слов, без лишнего.
Заноза никуда не делась. Она там, где была, только теперь я знаю про неё точнее. Знаю, что это не злой умысел и не предательство. Это была слабость. Её слабость в сорок два года, когда она была одна и кто-то говорил ей нужные слова.
Я не знаю, простила ли я её. Наверное, это вопрос не сегодняшнего дня.
Но я знаю, что приеду завтра. И послезавтра, пока нужно. Привезу курицу и компот. Буду сидеть на том же стуле. Мы будем говорить о том, о сём, и иногда о важном.
Мама была права. Мы дуры обе. Я - что молчала семь лет и думала, что это сила. Она - что думала только о себе и думала, что я не узнаю.
Мы обе ошиблись. Обе заплатили.
Теперь хотя бы рядом.
За окном автобуса Новосибирск плыл в мартовских сумерках, огни магазинов, мокрый асфальт, люди с зонтами. Обычный вечер. Ничего не изменилось снаружи.
Внутри что-то сдвинулось. Совсем немного. На один разговор, на один честный ответ, на одну пустую тарелку из-под курицы.
Может, этого пока хватит.