Дорога к крыльцу ещё не заросла сильной порослью. Как ни странно, кустарники почему‑то не хотели тут расти, и я по зелёной весенней травке подошёл к крыльцу, увидев всё тот же бабушкин навесной замочек, которым она закрывала дверь, уходя в магазин или на рынок.
Консервная банка, как и всегда, когда мы без предупреждения приезжали к ней в гости и не заставали её дома, лежала между крыльцом и забором, а в ней — ключи. Баночка была аккуратно обёрнута в целлофановый пакет и связана резинкой.
Замок, хоть и со скрипом и усилием, открылся. Я открыл щеколду двери и затащил туда свою дорожную сумку с рюкзаком, а сам быстро скрылся внутрь, чтобы не отсвечивать на улице. Мало ли — соседи новые люди, и ещё неизвестно, как отнесутся к новому лицу в их владениях.
Начало рассказа тут.
Предыдущая серия тут.
Вот это да… На крыльце было всё как обычно. Тяжёлая синяя дверь была закрыта всё тем же амбарным замком. Справа стояла деревянная коричневая лавочка, а внизу, под лавкой, стояла ещё бабушкина и наша старая обувь. Я тут даже нашёл свои старые кроссовки — ещё со школьных времён. В правом углу стоял красный баллон с надписью «Пропан».
На мгновение мне показалось, что время в доме осталось прежним. Вот сейчас я открою замок в дом, а там… Всё как раньше: мирно тикают часы на стене, еле шепчет радио на столе рядом с подоконником окна, мирно дребезжат коробки и посуда на старом бабушкином холодильнике…
А бабушка, ещё бодрая и подвижная, как в моём детстве, похоже, пошла в магазин или на почту и скоро придёт, обрадованная, что к ней заявились дорогие гости.
Я, взявшись за перекладину на потолке и чуть подтянувшись, порылся рукой за доской в самом углу крыльца. Ключ от амбарного замка лежал на своём месте. Замок поддался без особых трудностей — мне показалось, что он был недавно кем‑то смазан.
Дом бабушки был не такой уж и старый, точнее, одна из его частей. Основная комната, то есть зал, была частью ещё старого, но отлично сохранившегося дома. Насколько я знал, это были стены как раз того самого дома старика Нестрича. Он был наш родственник по дедовой линии, но не был родным моим пра прадедом.
Да, правильно ли я его назвал? Почему‑то именно сейчас, находясь в своей родовой обители, я не мог не вспомнить о своих корнях.
Да, прадед у меня — это муж моей прабабки Марии, Симонов Александр Михайлович (1909–14.11.1941). Он погиб в плену в 1941 году и на фото был как две капли воды похож на своего сына, деда Колю, моего крёстного, который и жил с прабабкой в соседнем доме. Сын был похож на отца как две капли воды. Его фотография была чудом найдена в архивах того лагеря смерти, где тот провёл свои последние дни, и висела теперь на общей фоторамке над сундуком.
Он тут был в казенной шинели — видно, их фотографировали сразу при поступлении в лагерь. Были его данные, фото и даже отпечаток пальца. Я помнил эту фотокарточку, которую мы нашли в архивных записях электронного реестра, — это было единственное прижизненное фото прадеда. Вот ведь нет худа без добра: не попал бы прадед в плен, вряд ли его изображение дошло до потомков.
Я усмехнулся, когда меня посетила эта мысль. Этот каллиграфический аккуратный почерк какого‑то немца с пунктуально заполненными всеми графами незамысловатой анкеты…
Странно, фото обрели совсем недавно, и этого фото тут точно не могло оказаться. Прадед на этом фото смотрит хмуро, и его можно понять: ведь он уже тогда, думаю, осознавал свою судьбу. Такие же нахмуренные брови, нависшие над угрюмыми глазами, напряжённый лоб, острый нос…
С бабушкиной стороны моему прадеду, Симонову Василию Андреевичу (1892 г. р.), чуть больше «повезло»: он погиб в 1944 году в боях за деревню Носовка.
А дед Нестрич, похоже, жил ещё раньше, когда мои прадеды, может, ещё бегали мальчишками, и жил тут задолго до революции, ещё при барине. Он был, похоже, отчимом моему прадеду по дедовой линии.
Впрочем, я копался в своих мыслях и понимал, что всё это было настолько давно и настолько туманно в моей голове, что обрывалось что‑то в той хронологии стольких жизней и судеб моих родственников. Но он точно жил именно тут, именно на этом месте.
Говорили, что он был приезжим, образованным, который и построил на этом пригорке рядом с оврагом себе дом — по тем временам очень хороший и крепкий. Стены его дома так и не решились разбирать — уж почему, я не знаю: может, потому что хорошо сохранились, а может…
Все местные хоть и уважали деда Нестрича, но сторонкой обходили прапрадедов дом, а приходили к нему лишь тогда, когда случалась с ними хворь или непонятная болезнь. Говорят, дар у него был целительства: книги у него всякие медицинские, травы на чердаке хранились всякие, а в подполе — настойки целебные.
Но не всех дед Нестрич жаловал, иногда прогонял с порога людишек тёмных.
— Ну? Агафья, чего ты надысь читала? Что за тетрадка у тебя такая бесовская? А? Не приму тебя! Сама грамоте где училась? При церкви, в приходской школе? Разве для этого тебя грамоте учили, чтобы вот эти вот бесовские строчки читать? — мог он чуть ли не тапком запулить в болезную тётку с недобрым взглядом, которая пришла к нему на излечение.
— Что же ты, батюшка, так разгневался? Надысь Марфу принял, а что же я, хуже? — кричала на него в ответ Агафья.
— Марфа — женщина приличная, замужем, тетрадок всяких непонятных не читает, в церковь ходит… А ты? Ведьма! Вон из моего дома! — уже скидывал второй тапок, попав первым точно нежданной гостье по затылку, дед Нестрич.
Было ли это на самом деле или это всё людские байки, но имя деда Нестрича до сих пор помнят в деревне, а его дом, пусть уже перелицованный, совмещённый с новым пристроем и под новой крышей, никто не решается не то что разобрать, но даже внутрь зайти. Именно этим я объясняю, что всё тут по прошествии столького времени находится на своих местах. Боятся люди… И даже время дом не трогает, видать, тоже боится.
Но что‑то я задумался… Тем временем, открыв дверь, я попал в сени. Тут было темно, поэтому я постарался открыть входную дверь максимально широко, но она открылась лишь наполовину — видать, просела.
И тут всё было как раньше… Справа в углу стоял ещё один газовый баллон, присоединённый к двухконфорочной газовой плите, стоявшей на деревянном столе, накрытом скатертью. Полы в сенях были ровными, нигде их не приподняло. Слева была дверь в дом, прямо — деревянная дверь во двор, закрытая на широкий засов и выкрашенная синей краской. Тут стояли какие‑то ящики. Всё было так, как раньше, ещё при бабушке. Слева в углу висела цветастая занавеска, где у бабушки хранился сахар и какие‑то крупы, но сейчас там было пусто, видимо, чтобы не привлекать мышей.
Сердце заколотилось… Мне предстояло войти в дом. Я дёрнул за ручку двери — она охотно поддалась с тем же характерным скрипом и усилием. Дневной свет из небольших окошек хлынул мне в глаза, уже привыкшие к темноте сеней.
Нет, честно, я думал, что будет всё намного хуже. Но… В доме не было даже запаха затхлости, который обычно бывает в нежилых и нетопленных домах. Да, побелка местами отвалилась, оголив дранку на стенах, но полы были в идеальном состоянии — выкрашенные в несколько слоёв краской винного цвета.
Слева также стоял бабушкин холодильник. Чуть правее — уличная стена с двумя небольшими окошками. На окнах также висели шторки, часы, которые, правда, уже не тикали. Под часами стоял обеденный стол в той же скатерти. В углу — иконы. У перегородочной стенки стоял сундук, на стене — старые чёрно‑белые фотографии.
С другой стороны комнаты стояла массивная русская печь с лежанкой. Конечно же, залезть на неё я бы не решился, но выглядела она вполне рабочей. Я даже заметил в металлическом широком тазу вязанку дров, заботливо приготовленных кем‑то…
Я заглянул в чулан. Вот тут полы малость подгнили, где стоял рукомойник.
Справа стоял небольшой деревянный гарнитур из массива с двумя навесными шкафчиками и столиком для приготовления пищи. Внутри ящиков лежали столовые приборы, а в шкафчиках была посуда. Тусклый свет шёл из небольшого окошка, которое выходило на двор.
— Ну надо же… — даже вслух изумился я. — Как будто дом был законсервирован кем‑то и упорно ждал моего появления, сохранив жилое состояние.
Двери в зал были плотно закрыты. Бабушка всегда их закрывала на зиму, чтобы не топить пространство большой комнаты, зимуя в малой и экономя дрова.
Вот и в этот раз двери были плотно закрыты. Я их попытался дёрнуть, но они словно пристыли. И я, боясь вырвать ручку, решил, что пока мне туда не надо, — оглядел пространство зала через стекло распашных дверей. Удостоверившись, что и в зале не произошло глобальных изменений, я поймал себя на мысли, что здорово замёрз.
На улице было теплее, чем дома: весеннее тёплое солнышко пригревало, а дома ещё сохранялся зимний холод давно нетопленного помещения.
Я нашёл обёрточную плотную бумагу в сенях, чтобы разжечь печку. Спички лежали привычно на печи — ещё такие, с самолётиком. У бабушки всегда был огромный запас этих спичек ещё с советских времён.
И тут меня поразила мысль: я никогда не затапливал сам печь и слабо представлял, как это делать. Я — ведущий программист, знавший уловки многих хитрых языков программирования, умеющий разобраться в коде любой программы, — просто не знал, как затапливать печь.
Будучи уже привязанным к интернету, я полез в телефон, но связь работала с перебоями. Тем не менее страничка открылась. Да, теперь я вооружён знаниями.
Я бегло с фонариком от телефона просмотрел печь на предмет трещин и сколов, коих, к своему облегчению, не нашёл. Осмотрел дверцы, заслонки, колосниковую решётку — всё было в приличном состоянии: заслонка выдвигалась, дверцы открывались. После чего я зажёг небольшой лист бумаги и поднёс к открытой топке. Пламя сразу же отреагировало и потянулось туда. Я задул бумагу, и дымок послушно ушёл в топку. Это радовало — значит, дымоход рабочий. Да и вязанка дров, приготовленная кем‑то, внушала мне надежду, что печь ещё рабочая.
Теперь надо было аккуратно прогреть дымоход. Я открыл заслонки и дверцы, выбрал из тазика щепу и берёзовую кору, уложил дрова в виде «шалаша», оставляя пространство для циркуляции воздуха. Внутрь дров уложил щепы и бумаги. Дверцу поддувала оставил открытой.
Я чиркнул спичкой и поднёс её к бумаге. Стало повеселее — появился огонёк, в печке мерно затрещало, как и раньше, когда бабушка растапливала печь. Запахло вкусно — берёзовой щепой. В ревизионные окошки сразу пошёл дым, и я поспешил их закрыть, чтобы не задымлять помещение.
Ну вот, процесс пошёл. Топку перегружать дровами не стал, чтобы с непривычки печка не треснула: надо было хорошо её просушить после зимы. Бабушкин белый эмалированный чайник так и стоял на печке, будто ждал, когда его наполнят ароматными травами.
Я вышел на крыльцо, взял синее пластиковое ведёрко и решил сходить на родник, который был в овраге рядом с домом. Родник не был заброшен: видно было, что за ним ухаживают — свежая деревянная облицовка, новая ручка. Я открыл дверцу, вычерпал сор сверху и набрал полное ведёрко воды.
С непривычки идти в крутую горку с целым ведром воды мне показалось тяжело. Как же бабушка на седьмом десятке сюда ходила за водой не только летом, но и зимой — по еле протоптанной тропинке?
В сенях нашёл мешочек с травами: бабушка тут хранила травы. На удивление, аромат трав оказался вполне приятным и не затхлым. Я бросил небольшую щепотку трав и заполнил лишь четверть чайника, чтобы тот быстрее согрелся.
Пока грелся чай, я вытащил из сундука матрас, одеяло и подушку. Дома окончательно стемнело, благо у меня был фонарик на телефоне. Я положил телефон экраном вниз на стол, задёрнул шторки, попил ароматного чая в уже давно забытой бабушкиной чайной кружке с алюминиевыми ложками, доел буханку чёрного хлеба, согрелся и лёг спать.
Мне еще было не понятно, как я буду тут выживать без электричества и доступа к привычным благам цивилизации. Завтра мне надо было осмотреть свои владения, и составить план дальнейшей жизни.
Но это завтра, а сегодня спать. Я сильно устал, надо восстановить силы. Печка остывала и потрескивала, дом жил своей жизнью, поскрипывал половицами, но мне было не до этого.
Уснул я быстро, как в детстве. Тогда я всегда хорошо засыпал и редко просыпался по ночам. Мне снилась деревня, мне 5 лет, лето, солнце, зеленая травка, ветлы в овраге, бесконечные скошенные луга с сеном и чувство глубочайшей беззаботности и радости нахлынуло на меня спящего, будто я снова, невзирая на прошедшие несколько десятилетий попал в то пространственно-временное измерение.
Продолжение следует. Ждите продолжение.
Все анонсы, уведомления о новых публикациях на канале, и что осталось за кадром Дзена доступны в Авторском канале Сергея Горбунова в МАКСе.