— Ты совсем уже, Миша?!
Мой голос разнёсся по школьной учительской так, что замерла даже Вера Павловна, которая никогда ни на что не реагирует, потому что у неё стаж сорок лет и нервная система выкована из арматуры. Я стояла у окна, прижимая телефон к уху, а в голове картинка этой фотографии. Ленкина рука с идеальным маникюром. Розовые наушники в белом футляре. И телефон. Новенький, сияющий, с тремя объективами, которые смотрят на меня как три насмешливых глаза.
— Ты чего орёшь? — брат говорил с ленцой, как будто только что проснулся, хотя был уже час дня. — Я же сказал, верну. Что ты…
— Ты мне вернёшь? — я сжала ручку так, что она хрустнула. — А ипотеку ты банку вернёшь? А родителям? Ты вообще в курсе, что у нас тут происходит?
В учительскую заглянула завуч, приподняла бровь, увидела меня, прижавшую телефон к уху с перекошенным лицом, и тактично исчезла. Я отвернулась к окну. На школьном дворе первоклашки лепили снеговика из последнего грязного снега, и я с какой-то дикой, почти физической ненавистью подумала, что у них всё впереди, они ещё не знают, что такое взять в долг у сестры, чтобы купить жене телефон за сто тысяч, когда у тебя просрочка по ипотеке второй месяц.
— Ань, ну чего ты кипятишься? — Миша вздохнул, и в этом вздохе я услышала то самое, знакомое с детства: ты преувеличиваешь, ты всегда была слишком эмоциональной, это не проблема, это просто деньги, успокойся. — Я Ленке телефон купил на её день рождения. Я ей ещё полгода назад обещал, когда работал. Она в декрете сидит, никуда не ходит, ребёнка растит. Ей нужна хоть какая-то радость.
— Радость, — повторила я. Голос у меня сел. — Сто пять тысяч радости, Миша. Это мои сто репетиторских часов. Я столько времени вкалывала после работы, чтобы ты мог купить жене телефон, который дороже моей стиральной машины, которая, между прочим, третью неделю шумит как взлетающий самолёт, потому что я не могу её заменить!
— А при чём тут твоя стиральная машина? — в его голосе зазвучало искреннее недоумение. — Я ж у тебя не на стиральную машину просил. Я просил на ипотеку.
— И что? — я почти кричала, хотя в учительской всё ещё могли быть люди, но мне было плевать. — Ты просил на ипотеку, потому что у тебя не было денег! А телефон у тебя, получается, был! Откуда, Миша? Откуда взялись деньги на телефон, если у тебя не было денег на платёж?
— Это разные деньги, — сказал он, и я услышала, как на заднем плане Ленка что-то говорит, а он отмахивается. — Я откладывал на телефон отдельно. Я ж не знал, что меня уволят.
— А кто тебя уволил? — я задохнулась от этой логики. — Кто напился на работе? Кто проспал встречу с заказчиком? Ты, Миша! Ты! Ты сам, своими руками, выкинул свою работу, а теперь ты хочешь, чтобы я жалела, что у тебя нет денег? Чтобы я отдавала свои, заработанные, выстраданные, потом и кровью, чтобы ты мог и дальше делать вид, что ничего не случилось?
— Слушай, — голос брата стал жёстче. — Ты мне деньги дала или нет? Дала. Спасибо. Я верну. А что я делаю со своими деньгами — это моё дело.
— Твоими? — я рассмеялась, но смех вышел какой-то истеричный, и рядом стоящая Ольга Сергеевна, молодая учительница английского, бросила на меня испуганный взгляд. — Твоими, Миша? А какие у тебя деньги, Миша? Ты два месяца без работы. Ты взял у меня сто тысяч. Ты взял у родителей сорок — те, что они на ремонт дачи копили, между прочим. Ты взял у друзей, у кого-то ещё. Ты должен всем, а ты купил телефон!
— Я верну, — упрямо повторил он. — Как только, так сразу.
— Это не ответ, — сказала я. — Это не ответ, это отмазка. Когда ты вернёшь? Скажи конкретно.
— Не знаю, — он говорил так, будто это я была неразумным ребёнком, которая требует невозможного. — Найду работу — отдам.
— А когда ты найдёшь работу?
— Ищу.
— Где? — я чувствовала, что сейчас взорвусь, и в то же время какая-то холодная, расчётливая часть меня записывала всё, что он говорит, чтобы потом предъявить, чтобы не забыть. — Ты ходил на собеседования? Рассылал резюме?
— Ну да.
— Сколько?
— Ань, я не отчитываюсь перед тобой.
— Передо мной — нет. — Я выдохнула, стараясь унять дрожь в голосе. — Но перед банком, который звонит мне, потому что ты указал мой номер как контактный, — да, перед ними ты должен отчитаться. У тебя просрочка второй месяц, Миша. Второй. Они мне звонят, требуют, чтобы я с тобой поговорила. А я что им скажу? Что ты купил жене новый айфон, поэтому платёж нечем платить?
— А ты им не говори, — отрезал он. — Это вообще не их дело.
— Это их дело, потому что ты им должен!
— Я разберусь.
— Как? — я почти кричала. — Ты не хочешь идти работать в такси. Ты не хочешь идти курьером. Ты сидишь и ждёшь, что кто-то предложит тебе место начальника отдела, потому что ты же инженер, у тебя образование, ты выше этого. Да? Я правильно помню?
— Ань, хватит, — в его голосе зазвучала угроза. — Ты наезжаешь на меня, как будто я тебе что-то должен, кроме денег. А я тебе должен только деньги. И я их верну. А как я живу, что я покупаю жене — это не твоё дело.
— Не моё, — согласилась я. — Но когда ты просишь у меня деньги, приписывая ребёнка, чтобы я сжалилась, — это становится моим делом. Потому что я работаю в школе, Миша. Я не банк. Я не имею права печатать деньги. Я встаю в шесть утра, я проверяю тетради до ночи, я беру репетиторство, потому что иначе мне не хватит на свою же квартиру, и я отдала тебе сто тысяч, которые копила на море. На море, которое я в прошлом году не поехала, потому что у тебя были проблемы. И в позапрошлом, потому что у тебя были проблемы. И вот я смотрю на этот телефон, и я понимаю, что у тебя никогда не было проблем. У тебя всегда была я. И родители. И друзья. Которые всё решат, потому что ты не можешь, потому что ты устал, потому что у тебя семья. А у меня, значит, нет семьи?
В трубке повисла тишина. Я слышала его дыхание — тяжёлое, прерывистое. Потом он сказал тихо:
— Ты это серьёзно сейчас?
— Более чем.
— Ну, знаешь, — он хмыкнул, и в этом хмыке я услышала обиду. — Если ты так считаешь, то, может, зря я к тебе обратился.
— Может, и зря, — сказала я. — Но ты обратился. И я тебе помогла. А теперь я хочу знать, когда я увижу свои деньги обратно.
— Сказал же — как только…
— Я не принимаю этот ответ. — Мой голос был ровным, хотя внутри всё тряслось. — Ты должен мне сто двадцать тысяч за всё время, если быть точной. Я хочу график возврата. Я хочу, чтобы ты начал платить хотя бы по десять тысяч в месяц, начиная с этого.
— У меня нет десяти тысяч, — отрезал он.
— А телефон? — спросила я. — Телефон у тебя был.
— Я не буду продавать телефон, если ты на это намекаешь. — Он сказал это так, будто я предложила ему убить котёнка. — Ты вообще в своём уме? Это подарок жене. Это не обсуждается.
— А ипотека обсуждается? А просрочка? А то, что я не могу купить себе новый телефон уже третий год, потому что ты занимаешь у меня деньги и покупаешь его своей жене?
— Ань, ты завидуешь, что ли? — в его голосе прорезалось удивление и какое-то брезгливое сочувствие. — У тебя просто нет мужа, который бы тебе купил, поэтому ты…
Я сбросила вызов.
Не знаю, как я это сделала. Просто палец сам нажал на красную кнопку. Я стояла посреди учительской, сжимая телефон так, что треснувшее стекло больно кольнуло в ладонь, и смотрела на снеговика за окном. Первоклашки уже ушли, снеговик остался один — кривой, грязный, с палкой вместо руки.
— Аня, ты как? — Ольга Сергеевна подошла осторожно, как к больной. — Может, чаю?
— Всё нормально, — сказала я, хотя нормально было всё, кроме всего.
Она не поверила, но ничего не сказала. Поставила передо мной кружку с пакетированным чаем, который в учительской был на вес золота, потому что завуч экономила на всём. Я посмотрела на кружку. На кружке был кот, который держал табличку «Живи легко». Кот улыбался.
Я не улыбнулась.
Я не поехала домой после школы. Вместо этого я села в автобус и поехала в сторону Мишиного дома. Я не планировала этого. Мои ноги сами принесли меня на остановку, моя рука сама оплатила за проезд. Я ехала и смотрела в окно на вечерний город, на витрины магазинов, на людей с пакетами, на девочку с огромным букетом — кому-то сегодня тоже было хорошо, кто-то получал подарки, и никто не думал о том, что эти подарки могут быть оплачены чужими нервами, чужим недосыпом, чужими отложенными мечтами.
Я вышла за две остановки до нужной и прошла пешком. Мартовский ветер дул в лицо, и я шла прямо на него, не сворачивая, не отворачиваясь. Мне хотелось, чтобы он сдул с меня эту липкую, тягучую злость, чтобы я вошла в их дом спокойной, чтобы я не наговорила лишнего. Но я знала, что наговорю. Потому что злость была не липкой. Она была холодной и острой, как льдинка в горле, и она не собиралась таять.
Я позвонила в домофон. Долго никто не открывал. Потом в динамике раздался Ленкин голос — капризный такой:
— Кто там?
— Я. Открой.
Пауза. Она узнала мой голос, но почему-то не обрадовалась. Писк домофона, я вошла в подъезд, поднялась на третий этаж. Дверь была приоткрыта. Я толкнула её и вошла.
В прихожей пахло жареным луком и детскими пелёнками. На вешалке висела Мишина куртка — дорогая, непромокаемая, купленная в прошлом году на его премию. Рядом — Ленкин пуховик, розовый, пушистый, как у тех девушек из интернета, которые снимают, как они пьют какао в горах. Я сняла свои ботинки — старые, протёртые, с заштопанным носом, которые я носила уже третий год, потому что всё никак не могла найти время и деньги на новые.
— Аня, здравствуй, — Ленка стояла в дверях кухни, и я сразу увидела телефон.
Он лежал на столе. Я видела его через проём, на белой скатерти, которую Ленка купила в прошлом месяце на распродаже — она тогда ещё хвасталась между делом, какая удачная покупка. Телефон был розовым, с огромными, неприлично огромными камерами. Он лежал рядом с тарелкой, на которой остывала котлета, и я смотрела на него, и мне казалось, что он пульсирует, как живой, как что-то, что вытянуло из меня кровь и превратило её в стекло.
— Привет, — сказала я. — Можно войти?
— Да, конечно, — Ленка говорила вежливо, но я видела, как она напряглась. Она поправила волосы — длинные, ухоженные, явно крашенные недавно. Она была в домашнем костюме, но костюм был новый, махровый, с капюшоном и ушками. Я такой видела в рекламе за пять тысяч.
— Миша дома? — спросила я.
— Он… вышел, — Ленка скрестила руки на груди. — По делам.
— Какие у него дела?
— Ну, — она пожала плечом, — собеседование, кажется.
Я посмотрела на неё. Она отвела взгляд. Я поняла, что она врёт. Миша ни на какое собеседование не пошёл. Он сидел где-то в другом месте — может, у друзей, может, просто гулял, чтобы отдышаться после разговора со мной.
— Я к вам надолго, — сказала я и прошла на кухню, не дожидаясь приглашения.
Ленка двинулась за мной, и я услышала, как она набирает что-то в телефоне — наверное, пишет Мише: «Твоя сестра пришла, она злая». Мне было всё равно.
Я села за стол. Напротив меня лежал этот телефон. Я смотрела на него. Ленка села напротив, положила руки на стол, и я увидела маникюр. Свежий, розовый, с каким-то сложным дизайном — на одном ногте была наклеена маленькая страза. Такие маникюры стоят от трёх тысяч. Я знала, потому что моя коллега Ирина ходила к мастеру и показывала фотографии.
— Красивый телефон, — сказала я.
Ленка молчала.
— Дорогой, наверное, — продолжала я. — Сто тысяч? Сто пять?
— Сто пять, — тихо сказала Ленка. — Но это с чехлом и защитным стеклом.
— А, с чехлом, — кивнула я. — Ну, тогда понятно.
Мы сидели молча. Я смотрела на телефон. Ленка смотрела на меня.
— Аня, ты чего пришла? — спросила она наконец. Голос у неё был ровный, но я видела, как дёргается уголок рта.
— Хочу понять, — сказала я. — Как так получилось, что у вас не было денег на ипотеку, но были деньги на телефон?
— Это разные деньги, — сказала Ленка. Она повторила Мишины слова, и меня это взбесило ещё больше.
— Разные, — кивнула я. — Откуда? Где вы взяли сто пять тысяч, Лена? Если у вас не было сорока шести на платёж?
— Миша откладывал, — она говорила медленно, подбирая слова. — Он обещал мне телефон ещё до того, как его уволили. Он копил.
— То есть, когда его уволили, у вас уже была эта сумма? Или вы докладывали из того, что я дала?
— Нет! — она вспыхнула. — Телефон был куплен до того, как мы попросили у тебя деньги.
— Не верю, — сказала я прямо. — Потому что ты выложила фото три дня назад. А я дала деньги пять дней назад. Ты хочешь сказать, что вы держали телефон в коробке два дня и не пользовались?
Ленка покраснела. Я видела, как краска заливает её шею, щёки, даже уши.
— Мы его заказали, — сказала она тихо. — Он шёл два дня. А платёж был… ну, мы думали, что Миша быстро найдёт работу. А потом…
— Потом вы поняли, что не найдёт. Но телефон уже ехал. И вы решили: ипотека подождёт, а телефон — это важно.
— Аня, ты не понимаешь, — Ленка вдруг подалась вперёд, и в её глазах появились слёзы. — Я сижу дома уже два года. Два года, Аня! Я никуда не хожу, я не вижу людей, я не могу себе позволить даже новые джинсы, потому что всё уходит на ребёнка и на ипотеку. Я с ума схожу в этих четырёх стенах! Миша обещал мне этот телефон, когда у него была работа, и я ждала, я надеялась, что у меня будет хоть что-то, что напомнит мне, что я не просто… не просто мать и жена. Что я тоже человек, у которого могут быть красивые вещи. А потом он потерял работу, и я подумала, что телефон отменяется, но Миша сказал, что нет, что он обещал и он сделает. И я… я обрадовалась. Я так обрадовалась, Аня. Я не думала об ипотеке. Я думала о том, что я смогу сделать красивое фото, что у меня будет что-то, что не связано с памперсами и кашами.
Она заплакала. Слёзы текли по щекам, она вытирала их рукой, и я смотрела на неё и чувствовала… что? Что я чувствовала? Жалость? Да, наверное, жалость. Но рядом с жалостью сидела злость, и она была тяжелее.
— Лена, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал мягко, но у меня не получалось. — Я понимаю, что сидеть с ребёнком тяжело. Я понимаю, что хочется красоты. Но у вас ипотека. У вас просрочка. Банк звонит мне, потому что Миша указал мой номер. Вы взяли у меня деньги, которые я заработала на репетиторстве после школы. Вы взяли у родителей деньги, которые они копили для дачи. Вы должны всем, а вы купили телефон. И ты говоришь мне о том, что тебе хочется красоты?
— А что мне делать? — она всхлипнула. — Вернуть его обратно? Он уже распакован, я им пользуюсь…
— Я не знаю, — сказала я честно. — Но я знаю, что ты могла бы работать.
Ленка перестала плакать. Она смотрела на меня, и в её глазах слёзы сменялись чем-то другим — обидой, злостью.
— Я в декрете, — сказала она.
— Твой ребёнок ходит в частный садик. Ему почти три года. Он проводит в саду полдня. Ты могла бы выйти на работу хотя бы на полставки.
— У меня нет образования, — отрезала она. — Я не могу найти нормальную работу, чтобы совмещать с садиком.
— А курьером? — спросила я. — А на кассу? А удалённо? Сейчас много работы, где не нужно образование. Можно…
— Ты предлагаешь мне пойти работать в «Пятёрочку»? — Ленка поджала губы. — Чтобы я стояла у этой кассы?
— Я же стою у доски, — сказала я. — И после этого иду репетиторствую. И я не жалуюсь.
— У тебя нет ребёнка, — тихо сказала Ленка.
Это было как пощёчина. Не громкая, не резкая, но такая, от которой немеет лицо. У тебя нет ребёнка. Значит, ты не имеешь права голоса. Значит, ты не знаешь, что такое усталость. Значит, твоя жизнь легче, потому что ты не вставала к ребёнку по ночам. Значит, твои деньги — это не такие важные деньги, потому что ты одна, и у тебя нет семьи, и ты можешь работать за троих, потому что тебе не нужно никого кормить, кроме себя.
— Ты права, — сказала я. — У меня нет ребёнка. Но у меня есть ипотека? Нет. У меня есть кредиты? Нет. У меня есть долги? Нет. Потому что я живу по средствам. Потому что я не покупаю вещи, которые не могу себе позволить. Потому что я работаю, а не сижу дома и смотрю турецкие сериалы.
— Я не смотрю сериалы! — Ленка вскочила. — Откуда ты знаешь, что я делаю? Ты не знаешь мою жизнь!
— Я знаю, что Миша не работает. Я знаю, что ты не работаешь. Я знаю, что ребёнок ходит в садик, за который вы тоже платите. Я знаю, что у вас нет денег на ипотеку. Я знаю, что ты выкладываешь в интернет фотографии своей красивой жизни с новым телефоном. Я знаю, что мои родители отдали вам свои деньги, которые долго копили. И я знаю, что ты не хочешь работать, потому что это неудобно, потому что это не твой уровень, потому что ты лучше.
— Аня, — голос Ленки дрожал, — ты сейчас говоришь ужасные вещи.
— Я говорю правду.
— Ты просто злишься, что у тебя нет мужа и телефона, и ты завидуешь нам! — выкрикнула она.
Мы смотрели друг на друга. Я чувствовала, как в груди поднимается что-то огромное, тяжёлое, и если я сейчас не остановлюсь, я скажу что-то, что нельзя будет вернуть. Я встала.
— Знаешь, Лена, — сказала я. — Я тебе не завидую. Правда. Я тебе не завидую ни капли. Я жалею тебя. Потому что у тебя есть муж, который пропивает работу и покупает тебе телефоны на чужие деньги. У тебя есть ребёнок, который растёт в семье, где вместо того, чтобы платить по счетам, покупают игрушки для мамы. У тебя есть свёкры, которые отдают тебе последнее. И ты думаешь, что это счастье. А на самом деле ты просто… просто не понимаешь, что происходит.
Я взяла сумку и пошла к выходу. Ленка не двинулась с места. Я уже надела ботинки, когда услышала, как открывается входная дверь.
На пороге стоял Миша.
Он был в куртке, с красным лицом — то ли от ветра, то ли от чего-то ещё. Увидел меня, остановился.
— Ты уже здесь, — сказал он.
— Да.
— Я… ну, подожди.
— Я уже ухожу, — сказала я. — Я пришла, чтобы посмотреть на телефон, на который ушли мои деньги. Посмотрела. Всё поняла.
— Ань, — он шагнул вперёд, — ты не права. Мы всё вернём.
— Когда?
— Как найду работу.
— А в такси пойти? — спросила я. — Курьером? На стройку к отцу? Там всегда есть работа, Миша. Ты просто не хочешь.
— Я ищу по специальности, — он упрямо сжал челюсти. — Я инженер, а не…
— А не кто? — я смотрела на него. — Не курьер? Не таксист? Ты слишком хорош для этого, да? А я, значит, не слишком хороша для того, чтобы после школы тащить репетиторство? Чтобы отдавать тебе последнее? Чтобы выслушивать от твоей жены, что я просто завидую, потому что у меня нет ребёнка?
Миша обернулся на Ленку. Та стояла в дверях кухни, бледная, с красными глазами.
— Ты что ей сказала? — спросил он.
— Правду, — сказала я. — Что она могла бы работать. Что у вас есть частный садик, и она может хотя бы подрабатывать, пока ребёнок там. Но она не хочет, потому что она лучше, чем касса в «Пятёрочке». А я, значит, не лучше, чем репетиторство по вечерам.
— Ань, прекрати, — Миша повысил голос. — Ты приходишь в мой дом, оскорбляешь мою жену…
— Я пришла в дом, который вы можете потерять, если не заплатите по ипотеке, — сказала я. — Я пришла, потому что мне звонят из банка. Я пришла, потому что родители отдали вам последнее. Я пришла, потому что я хочу знать, когда вы начнёте платить по счетам вместо того, чтобы покупать телефоны.
— Я тебе сказал: найду работу — верну, — он почти кричал. — Чего ты добиваешься? Чтобы мы продали телефон? Чтобы Ленка пошла работать? Чтобы мы стояли на коленях и просили прощения?
— Я хочу, чтобы ты просто взял на себя ответственность, — сказала я, и голос мой сорвался. — В первый раз в жизни.
Миша замолчал. Ленка заплакала громче. Где-то в глубине квартиры заплакал ребёнок, проснувшись от криков. Ленка метнулась в комнату, и мы остались вдвоём в прихожей.
— Ты сейчас уйдёшь? — спросил Миша.
— Да.
— И что ты будешь делать?
— Жить дальше, — сказала я. — Работать. Копить. Надеяться, что когда-нибудь ты вспомнишь, что я твоя сестра, а не банкомат.
Я открыла дверь и вышла. В подъезде было темно, лампочка не горела уже месяц — Миша обещал вкрутить, но, видимо, тоже не до этого. Я шла по лестнице в темноте, нащупывая перила, и думала о том, что, наверное, это был самый ужасный разговор в моей жизни. И о том, что он ничего не изменит.
Дома я сидела на кухне и смотрела в стену. Телефон молчал. Я знала, что Миша сейчас успокаивает Ленку, говорит ей, что я просто взбесилась, что я всегда была такой, что я не понимаю, что у них семья, а я одна, и мне нечего терять, поэтому я такая злая. Я знала, что он говорит эти слова, потому что он всегда их говорил. Потому что так было легче. Сделать меня виноватой в том, что я требую свои деньги обратно. Сделать меня чужой, которая не понимает, как тяжело иметь семью, ипотеку, ребёнка.
Я взяла телефон и позвонила матери.
— Алло? — она ответила сразу, как будто ждала.
— Мам, ты знаешь?
— Что?
— Что они купили телефон. За сто пять тысяч.
Пауза.
— Знаю, — тихо сказала мать. — Миша сказал. Сказал, что ты пришла к ним и устроила скандал.
— Я пришла, потому что мне звонят из банка, — сказала я. — У них просрочка, мама. Им звонят, мне звонят. А они купили телефон.
— Ань, — мать вздохнула, — ну что ты хочешь, чтобы я сделала?
— Я хочу, чтобы ты перестала его жалеть, — сказала я. — Чтобы ты перестала отдавать ему свои деньги. Чтобы ты сказала ему, что он должен пойти работать в такси, если не может найти по специальности. Что он должен продать этот телефон и заплатить по ипотеке. Что…
— Аня, он мой сын, — сказала мать. — Я не могу ему такое сказать.
— А я твоя дочь, — сказала я. — И ты могла бы сказать мне, что я не должна отдавать ему свои деньги. Но ты не сказала. Ты сказала: «Помоги брату, он в трудной ситуации».
— Он и был в трудной ситуации, — голос матери стал жёстче. — Его уволили.
— По его же вине, мама. Он напился и проспал работу.
— Ну, бывает. С кем не бывает.
— Со мной не бывает, — сказала я. — Потому что я не пью на работе, не пью перед работой. Потому что я отвечаю за свои поступки. Потому что если я потеряю работу, я не пойду к родственникам и не скажу: «Дайте денег, у меня ипотека, а ещё я хочу купить жене телефон».
— Ань, — мать почти плакала, — ну что ты меня мучаешь? Я не могу на него давить, он взрослый человек. Я ему дала деньги, потому что хотела помочь. А что он на них купил — это его дело.
— Вы дали ему сорок тысяч, которые копили на ремонт. Вы мечтали об этом уже давно
— Ничего, — голос матери дрогнул, — потерпим. Ещё накопим.
— Не накопите, — сказала я. — Потому что, когда у Миши опять не будет денег, вы опять отдадите. И через пять лет у вас не будет ни дачи, ни пенсии, ни… ничего.
— Ань, не смей так говорить, — мать заплакала. — Ты злая стала. Озлобилась на всех. На брата, на меня, на Ленку. Мы же семья, а ты…
— Семья, — повторила я. — Да, мама, семья. Семья — это когда все помогают друг другу. Но не когда один пашет, а другой пропивает работу и покупает телефоны. Это не семья. Это…
Я не договорила. Я поняла, что сейчас скажу что-то, что нельзя вернуть, и замолчала.
— Что? — спросила мать. — Что это, Аня?
— Ничего, — сказала я. — Извини. Я устала. Я завтра рано вставать.
Я положила трубку и выключила звук.
Ночь была длинная. Я сидела на кухне, перебирала в уме всё, что сказала, всё, что услышала, и пыталась понять, кто прав, а кто виноват. Я знала, что права я. Но я также знала, что от этого мне не легче. Потому что быть правой в семье — это всё равно что выиграть битву, но проиграть войну. Потому что после этого разговора они все будут смотреть на меня как на чужую. Как на ту, которая пришла и устроила скандал из-за денег. Как на злую сестру, которая завидует младшему брату, потому что у неё нет мужа и ребёнка. Как на ту, которая не понимает, что такое семья.
Через три дня мне позвонила Ленка.
Это было так неожиданно, что я сначала не ответила. Потом перезвонила, потому что подумала: вдруг что-то с ребёнком.
— Аня, — голос у Ленки был странный, слишком спокойный. — Привет. Ты можешь говорить?
— Да, — сказала я, садясь на стул в пустом классе. У меня была перемена, и я проверяла контрольные.
— Я хотела извиниться, — сказала Ленка. — За то, что сказала про зависть. Это было некрасиво.
Я молчала. Не потому, что не хотела отвечать, а потому, что не ожидала.
— Я подумала, — продолжала она, — ты была права. Про работу. Я могу работать. Хотя бы на полставки. Я посмотрела, есть вакансии ещё удалённые, операторы call-центра. Платят немного, но хоть что-то.
— Это хорошо, — сказала я осторожно.
— И ещё, — Ленка помолчала. — Мы с Мишей поговорили. Он пошёл в такси. Вчера первый день был. Говорит, что пока не нашёл по специальности, будет подрабатывать. Сказал, что это временно.
Я закрыла глаза. Я не знала, что чувствовать. Облегчение? Радость? Злость, что до этого нужно было доводить скандалом?
— Я рада, — сказала я.
— Аня, — Ленка говорила тихо, почти шёпотом, — я про телефон… Я понимаю, что это было… глупо. Но я не могу его вернуть. Он подарок. Но я могу откладывать из своей зарплаты, когда начну работать, и мы будем возвращать тебе и родителям. По чуть-чуть, но будем.
Я смотрела в окно. На школьном дворе уже не было снега, и первоклашки бегали по лужам, разбрызгивая воду. Кто-то упал, но не заплакал, встал и побежал дальше.
— Спасибо, — сказала я. — Правда.
— Ты не злишься? — спросила Ленка.
— Злюсь, — честно сказала я. — Но меньше.
Она слабо рассмеялась.
— Прости нас, — сказала она. — Миша… он хороший, просто слабый. Он не умеет отвечать за последствия. Но он старается.
— Я знаю, — сказала я. — Я его знаю всю жизнь.
Мы помолчали. Я хотела спросить про телефон — что она с ним сделает, будет ли дальше выкладывать фотографии, будет ли чувствовать себя виноватой, когда нажимает на кнопку включения. Но не спросила. Потому что это было уже неважно.
— Ань, — Ленка снова заговорила, — а ты приходи к нам в выходные. Я пирог испеку. Миша будет. Посидим, поговорим. Без скандалов.
— Приду, — сказала я.
Я положила трубку и посмотрела на контрольные. Ученик из 7 «Б» написал в сочинении: «Дружба — это когда ты помогаешь другу, даже если он не прав». Я поставила четвёрку и подумала, что, наверное, это и есть семья. Когда ты помогаешь, даже если не прав. Когда ты злишься, но приходишь на пирог. Когда ты отдаёшь последнее, а потом узнаёшь, что на эти деньги купили телефон, и всё равно не перестаёшь быть сестрой.
Я не знала, правильно это или нет. Я знала только, что в понедельник мне снова вставать в шесть, и что вечером я поеду к на вторую работу, и что мои родители ещё не скоро сделают ремонт на даче, о котором мечтали. И что Миша будет развозить людей в такси и, может быть, наконец поймёт, что такое ответственность. И что Ленка будет работать на телефоне — на том самом, новом, красивом, который стоил мне несколько месяцев жизни.
Я взяла красную ручку и открыла следующую тетрадь.
«Как я проведу лето», — было написано вверху. Я поставила пятёрку. И улыбнулась — первый раз за эту неделю.
Лето действительно быстро кончается. Но оно всегда возвращается.