Она села в кресло и молчала минут пять. Я уже думала, может, случилось чего. Обычно Лена - трещотка, не остановить. А тут сидит, смотрит в одну точку в зеркале, и руки на подлокотниках так сжаты, что костяшки белые.
- Ксюш, - говорит наконец, а голос как будто не ее, глухой, чужой. - Давай что-то сделаем. Только не коротко. Просто… по-другому. Чтобы я эту бабу в зеркале больше не видела.
Я кивнула. Спрашивать бесполезно. Когда так говорят, лучше просто работать. Взяла расческу, начала прочесывать ее волосы. А они тусклые, седины пробивается уже не стесняясь. И вдруг вижу - по щеке у нее слеза поползла. Одна. Не размазывая, просто катится вниз, как по стеклу.
И ее прорвало.
- Спина, Ксюш. Прихватило так, что ни вздохнуть, ни разогнуться. Я ж к врачу сходила, платному, талончик выпросила. Грыжа, говорит. Надо срочно колоть уколы, потом на реабилитацию. Курс - восемьдесят тысяч. Восемьдесят! Откуда у меня такие деньги?
Она говорила, а я молча смешивала краску. Язык не поворачивался спросить про Вадима, ее мужа. Знала, что там всё непросто.
- Я к Вадику, значит, вечером. Так и так, говорю, вот заключение врача, вот счет. Надо что-то делать, я ж скоро слягу, ходить не смогу.
Он на меня посмотрел, глазами похлопал. Как теленок.
- Ленусь, ну ты чего. Восемьдесят тысяч… Где ж мы их возьмем? У нас ипотека почти закрыта, последний рывок. И маме надо помочь, у нее давление скачет. Давай ты пока мазями помажешься? Я тебе «Вольтарен» куплю.
У меня аж ножницы в руке дрогнули. «Вольтарен»! Когда у тебя позвоночник в трусы осыпается.
- Я, - говорит Лена, - ему даже слова не сказала. Просто кивнула. А что говорить? У нас ведь как двадцать пять лет заведено. Его зарплатная карта - у свекрови, у Тамары Павловны. Она у нас «финансовый директор». Выдает мне пятнадцать тысяч на месяц на еду и бытовую химию. И чеки проверяет. «Так надежнее, - говорит, - а то вы, молодежь, всё на ерунду спустите». Молодежь! Мне пятьдесят, ему пятьдесят два.
Эта Тамара Павловна живет в соседнем подъезде. И каждый божий день у них. То пирожки принесет, то пыль на шкафу проверит. А квартира, между прочим, Ленина. От ее родителей осталась. Но свекровь там давно всё под себя переделала. И шторы ее, и сервиз «только для гостей». А Лена ест из тарелки со сколом.
- И я поняла, что никто мне не поможет. И стала потихоньку… подрабатывать.
Она это слово так сказала, будто призналась в чем-то постыдном.
- Помнишь Светку, клиентку твою? Она клининговую фирму открыла. Я к ней. Два раза в неделю, пока Вадик на работе, езжу на другой конец города, квартиры драю в новостройках. Руки по локоть в химии, спина отваливается, зато наличка. Я ее на карту складывала, в «Тинькофф». Про нее никто не знал. По две, по три тысячи. Полгода, Ксюша! Полгода я на четвереньках ползала по чужим коридорам, чтобы себе на уколы накопить. Накопила почти семьдесят. Думала, еще пару выходов - и всё, пойду лечиться.
Она замолчала, сглотнула.
- А вчера с уборки раньше вернулась. Заказчица уехала. Захожу тихонько в квартиру, а они на кухне сидят. Вадик мой и его мамаша. Чай пьют, и журнальчик какой-то смотрят. Глянцевый. И слышу, Тамара Павловна таким елейным голоском говорит: «Ой, сыночек, как хорошо в этом санатории под Кисловодском! И нервы подлечить, и водички попить. Сто двадцать тысяч всего за три недели. Может, съезжу, а?»
У Лены глаза стали стеклянные.
- Я замерла в коридоре. Думаю, что сейчас Вадик скажет? А он ей отвечает, так бодро: «Конечно, мам! Для тебя ничего не жалко. Отдохнешь, сил наберешься. Мы же почти всю сумму уже отложили».
Тут Тамара эта и спрашивает, мол, а как же Леночка, ей же вроде на спину надо.
И тут мой Вадик, мой тихий, «хороший» муж, выдает. Я эту фразу, Ксюш, до конца жизни не забуду. Он говорит:
- А что Леночка? Перетерпит. Не сахарная.
Всё.
Простое слово. Не сахарная.
- Я, - шепчет Лена, - тихонько дверь прикрыла и ушла в комнату. Села на кровать и сижу. А в голове - тишина. Как будто всё выключили. И боль в спине прошла. И обида прошла. Ничего не осталось. Только ясность.
Она досидела до вечера. Они там на кухне всё решили. Вадик пришел в комнату, даже не заметил, что я не в себе. Спросил, что на ужин. Я сказала - пельмени. Он обрадовался.
- Ночью я не спала. Лежала и смотрела в потолок. А утром, когда он ушел на работу, а его мамаша - в поликлинику, я сделала три вещи.
Первое. Позвонила риелтору и выставила квартиру на продажу. Свою, родительскую.
Второе. Сняла все деньги со своей тайной карты и с общего накопительного счета, к которому у меня был доступ через онлайн-банк. Пароль я знала, Вадик его двадцать лет не менял - дата рождения его мамы. Вышло почти четыреста тысяч.
Третье. Собрала один чемодан. Не вещи. Документы на квартиру, свои дипломы, трудовую, драгоценности от мамы. Всё.
Она закончила говорить. Я уже закончила с краской, смыла, начала стричь. Убирала сухие, посеченные концы. Сантиметр за сантиметром.
- Он позвонил мне в обед. Веселый такой. Сказал, что путевку маме купил. Спрашивает: «Лен, а ты чего молчишь? Рада за маму?» А я ему спокойно так отвечаю: «Очень рада, Вадик. Только радоваться за нее вы теперь будете в другом месте. Я квартиру продаю. У вас месяц, чтобы съехать».
Говорит, в трубке тишина такая повисла, что уши заложило. А потом он начал орать. Что я тварь, что я их на улицу выгоняю.
- А я ему сказала: «Нет, Вадик. Я просто оказалась не сахарная». И повесила трубку. С тех пор телефон выключила.
Я закончила стрижку, сделала легкую укладку. Цвет получился глубокий, каштановый. Живой. Волосы блестят. Лена посмотрела на себя в зеркало. Долго смотрела. И впервые за весь час - улыбнулась. Не радостно. А как-то… зло и свободно.
Она ушла, а я долго смотрела на горку состриженных седых волос на полу. Двадцать пять лет чужой жизни. Одним движением ножниц. И веником это уже не соберешь. Это надо только выбрасывать.
А вам приходилось в один момент понимать, что вы живете чужой жизнью? Что стало той самой последней каплей, после которой вы решили, что хватит?
Напишите, что вы думаете об этой истории! Мне будет приятно!
Если вам понравилось, поставьте лайк и подпишитесь на канал. С вами была Ксюша!