Тяжелый рюкзак полетел в снег, едва не сбив хлипкую подпорку нашего шалаша. Следом покатилась помятая кружка. Злата стояла у самого выхода из укрытия, тяжело дыша. Ее щеки обветрились до пунцового цвета, губы покрылись коркой, а в глазах плескалось отчаяние, смешанное с яростью.
— Вы нас здесь сгноите! — сорвалась она на хриплый крик, перекрывая гул северного ветра. — Сидим тут, ждем чуда! Я ухожу. Сама найду дорогу к поселку, а вы оставайтесь, если вам так нравится!
Я сидел на корточках возле тлеющих углей и молчал. Мне шел пятьдесят девятый год. Почти всю жизнь я провел в тайге, работал механиком на приисках, водил тягачи по зимникам. Я видел, как суровая природа стирает с людей весь городской лоск, оставляя только суть. Думал, меня уже ничем не удивить. Но тогда, на каменистом берегу, отрезанный от мира с пятью молодыми студентками-геологами, я понял: самое страшное испытание — это не надвигающиеся холода и не пустой желудок. Настоящая беда начинается, когда люди перестают верить друг другу.
Всё началось в конце октября. Мы находились на Северном Урале. Маршрут предстоял обыденный — перебросить группу практиканток к удаленному участку для забора грунта до того, как ляжет плотный снег. С нами было шесть девчонок, всем едва перевалило за двадцать. Шумные, уверенные в себе, с новеньким оборудованием.
Мы передвигались на старом гусеничном вездеходе. Водитель Савелий крутил рычаги, насвистывая под нос, я сидел рядом, а девчонки тряслись в десантном отсеке. Дорога петляла между сопок, уходя всё дальше в глушь.
Озеро, которое нам нужно было пересечь, казалось промерзшим насквозь. Савелий уверенно пустил тяжелую машину на лед. До берега оставалось метров тридцать, когда раздался оглушительный треск. Гусеницы буксанули, нос вездехода резко клюнул вниз. Ледяная вода хлынула в кабину мгновенно.
Я помню лишь жуткий скрежет рвущегося металла и обжигающий холод, сковавший легкие. Я чудом успел откинуть верхний люк и вынырнуть на поверхность. Барахтаясь в ледяном крошеве, я вытаскивал девчонок за воротники штормовок, за капюшоны. Нас выбросило на каменистую отмель. Вездеход полностью скрылся под темной водой. Савелий и одна из студенток, тихая Валя, так и не вынырнули. Они ушли из жизни там, на дне.
Нас осталось шестеро. Я и пять молодых женщин посреди бескрайней тайги, в мокрой одежде, которая на морозе стремительно превращалась в ледяной панцирь.
В первые часы мы просто боролись со стужей. У меня в кармане чудом уцелела герметичная колба со спичками. Я собрал сухой мох под лапами старых елей, наломал сушняка и добыл искру. Когда спасительное пламя разгорелось, девочки сбились вокруг него в кучу, дрожа так, что стучали зубы.
— Нас ведь скоро найдут, Макар Ильич? — робко спросила маленькая, круглолицая Тоня, натягивая на голову заледеневший капюшон.
— Будут искать, — твердо ответил я. — Но машина лежит на дне. С воздуха нас не заметить. Придется зимовать.
С этого момента началась наша борьба за выживание. Я сразу установил жесткие правила: очаг должен пылать круглосуточно, дежурим по очереди. Еду — а из нее у нас были только размокшие сухари в моих карманах — делим строго на всех.
Именно тогда проявились характеры. Ника, хрупкая девчонка в очках, совершенно замкнулась. Она часами сидела у углей, раскачиваясь из стороны в сторону. Мила пыталась быть полезной, бралась за любую работу, но часто роняла хворост из-за слабости. Таисия всё воспринимала прагматично: молча шла за дровами, молча собирала лапник для утепления нашего шалаша.
А Злата не хотела подчиняться. Девушка из обеспеченной семьи, отличница, она привыкла быть главной. Мои распоряжения вызывали у нее лишь раздражение.
В тот день, когда она швырнула рюкзак, ее терпение лопнуло.
— Мила, пошли со мной, — распорядилась Злата. — Вдоль берега мы выйдем к лесорубам.
Мила, совершенно подавленная и запуганная авторитетом подруги, послушно встала.
Я не стал их удерживать силой. В тайге авторитет делами доказывают. Но через два часа небо потемнело, повалил густой, тяжелый снег. Началась пурга.
Оставив Таисию следить за углями, я пошел по их еле заметным следам. Ветер швырял в лицо ледяную крупу, дышать приходилось через раз. Я нашел их в глубоком овраге. Злата сидела на поваленном стволе, обхватив голову руками. А Мила лежала на сырой земле. Она оступилась, нога попала между корней, и ступню сильно сдавило. Наступить на нее девочка уже не могла.
Мне пришлось соорудить подобие волокуш из веток. Я тащил Милу по сугробам, стиснув зубы. Мои ребра, пострадавшие при крушении, отзывались мучительным ударом при каждом шаге. Злата плелась сзади, низко опустив голову. Когда мы добрались до лагеря, Таисия процедила сквозь зубы:
— Ты чуть не оставила ее там навсегда ради своего гонора.
Время растянулось в бесконечную серую ленту. Желудок сводило так, что темнело в глазах. Мы жевали сосновую хвою, варили горькую древесную кору. Лица девочек заострились.
Наступил ноябрь с его лютыми морозами. Ступня Милы, которую она повредила в овраге, стала выглядеть пугающе. Из-за отсутствия движения и страшного холода нога была в очень плохом состоянии. Начались тяжелые повреждения тканей.
— Если оставить всё как есть, последствия будут непоправимыми, — глухо сказал я. — Мы не сможем ей помочь без решительных действий.
Мила побледнела как полотно, но кивнула.
У меня был только рабочий инструмент и фляга с антисептиком из запасов Савелия. Я долго готовил лезвие над красными углями. Мы собрали сфагнум, наварили крепчайшего хвойного настоя. Миле стало совсем хреново, и она просто забылась от тяжелого удара в теле. Я перевязал всё чистыми лоскутами, оторванными от своей сухой рубашки.
Припасы закончились. Дрова приходилось искать всё дальше. Мы таяли на глазах. По ночам вокруг нашего лагеря начала бродить росомаха — хитрый хищник. Она кружила в темноте, щелкая когтями по насту, выжидая, когда мы ослабнем окончательно. Мне приходилось сидеть до утра с тлеющим поленом в руках, отгоняя зверя.
Однажды ночью Злата подсела ко мне. Очаг слабо освещал ее впалые щеки.
— Я ведь всегда думала, что самая умная, — прошептала она сбивчиво, глядя на угли. — Дипломы, победы на олимпиадах... А здесь я никто. Пустое место. Я чуть не сгубила Милу из-за своей глупости. Вы простите меня, Макар Ильич?
Она плакала беззвучно, утирая лицо испачканным рукавом. Я молча протянул ей кружку с горячим кипятком. В ту ночь мы не говорили громких слов, но наконец-то начали по-настоящему доверять друг другу.
Спустя три недели лед на реке стал достаточно крепким.
— Завтра я ухожу, — сказал я на рассвете. — Километрах в тридцати ниже по течению есть заброшенный кордон лесоохраны. Если там осталась рация, я вызову помощь.
— Вы не дойдете, — тихо сказала Ника, поправляя треснувшие очки.
— Если останусь — мы все здесь ляжем. Таисия, Злата, вы за старших. Берегите огонь.
Я сплел снегоступы из ивовых прутьев, взял горсть сухарей и ушел. Три дня я брел по колено в снегу. Ел горькую кору, ночевал в сугробах, зарываясь в лапник. На третьи сутки начались видения — мне казалось, что рядом идет Савелий и просит передохнуть. Я шел, пока не падал, чтобы перевести дух, и снова поднимался.
Сруб кордона показался мне обманом зрения. Крыша просела, дверь перекосило. Я ввалился внутри. На деревянном столе, под толстым слоем пыли, стоял старый радиопередатчик с ручным генератором. Пальцы почти не гнулись, но я начал крутить тяжелую ручку. Крутил, пока в груди не зажгло.
Сквозь треск статики прорвался живой голос:
— Борт семнадцать. Слышу вас. Координаты принял. Ждите вертушку.
Спасатели прилетели через сутки. Грохот винтов поднял тучи снега над нашим лагерем. Когда я спустился по трапу, из-под навеса выбрались пять фигур. Изможденные, в пыльных куртках, они жмурились от ветра. Очаг внутри их шалаша всё еще давал тепло. Они справились.
Злата подбежала ко мне, уткнулась в плечо и расплакалась. В ее слезах не было больше гордыни, только огромное облегчение.
Прошло пять лет. Мила закончила учебу и сейчас работает в архиве, ходит немного прихрамывая, но без трости. Таисия стала заместителем декана. Ника нашла в себе силы переехать в другой город и начала жизнь заново. А Злата... Злата каждый год присылает мне длинные письма. Она работает в фонде помощи людям, попавшим в тяжелые ситуации.
Я набрал номер дочери в тот же день, как оказался в больничной палате. Мы проговорили два часа. Сейчас я помогаю нянчить маленького внука.
Иногда по ночам я слышу, как гудит ветер за окном. И вспоминаю тот берег. Человек — это не то, кем он кажется в уютной комнате. Человек — это то, кем он становится, когда у него не остается ничего, кроме выбора: сломаться или протянуть руку другому. Мои девочки выбрали второе.
Спасибо за ваши СТЭЛЛЫ, лайки, комментарии и донаты. Всего вам доброго! Будем рады новым подписчикам!