Это был не первый мавзолей в моей жизни, который я увидел, но он стал тем, который перевернул само представление о том, каким может быть такое место.
В детстве я знал лишь один — мавзолей Ленина на Красной площади. Что-то строгое, гранитное, тихое. Потом уже я с удивлением узнал, что мавзолеи есть и в других странах, а потом — что и в моём родном Башкортостане, совсем недалеко от моей дачи, стоит мавзолей Тура-хана и мавзолей Хусейн-Бека. Я специально к ним съездил, написал статью, поразился тому, как по-разному люди увековечивают память.
Те поездки стали для меня своеобразным мостиком: я начал замечать такие сооружения везде, куда меня забрасывала судьба.
А потом я оказался в Иране.
Я работал на строительстве АЭС "Бушер", и Тегеран был для меня лишь перевалочным пунктом — внутренние рейсы из Бушера, внешние в Москву. Но однажды, когда я ехал из международного аэропорта имени Хомейни, мой взгляд наткнулся на нечто, заставившее меня замереть. Слева от трассы, среди унылой южной равнины, вздымалось величественное сооружение — четыре позолоченных минарета и огромный купол, тоже покрытый золотом. Солнце играло на них так, что они казались горящими свечами посреди пустыни. Я привык видеть золочёные купола на церквях, но здесь, в Иране, они смотрелись совершенно иначе — как символ власти, небесной и земной одновременно.
Я достал телефон, зашёл в карты. Оказалось — мавзолей аятоллы Хомейни. Я поставил отметку и твёрдо решил: вернусь сюда специально.
Так и сделал. В следующий раз я попросил оформить билеты с большим разрывом между внутренним рейсом из Бушера и международным в Москву, чтобы в Тегеране у меня оказалось несколько свободных дней. Вышел с территории консульского городка, где мы жили, вызвал такси через местное приложение — аналог нашего «Яндекса» — и поехал.
Мы ехали по широким шоссе, мимо кладбища «Бехеште-Захра», и наконец остановились на просторной парковке у входа.
Первое, что меня удивило — это пропускной режим. Как в аэропорту: сканеры, рамки металлодетекторов, тщательный досмотр. У меня был с собой рюкзак — там лежал мой гимбал, и мне вежливо указали на камеру хранения. Телефон, к счастью, разрешили взять с собой. Я сдал рюкзак и ступил внутрь.
Территория поражала масштабом. Белый мрамор, четыре минарета, уходящие в небо, и главный купол, сияющий золотом. Позже я узнал, что высота каждого минарета — 91 метр. Ровно столько лет по лунному календарю прожил имам Хомейни. Архитекторы вложили в эти цифры глубокий смысл.
Я обошёл здание по кругу, а потом вошёл внутрь — и у меня перехватило дыхание.
Огромный зал, такой огромный, что теряешь ощущение себя. Белоснежные колонны подпирают своды, но это не обычные колонны. Их капители напоминают гигантские раскрытые перья — сложные, ребристые, словно распускающийся бутон или язык пламени факела. Позже я узнал, что это стилизованные мукарнасы, переосмысленные в духе современной архитектуры. Они взлетали вверх, и их ритм гипнотизировал. Потолки — зеркальное сияние. Миллионы крошечных осколков, характерная для Ирана техника айне-кари, превращали своды в звёздное небо. Пол — из зелёного оникса, накрытый коврами, по которым бесшумно ступали посетители.
Я задрал голову. В центре помещения, под огромным куполом, висели хрустальные люстры. Своды были расписаны в нежно-голубых и розовых тонах, и всё это великолепие заставляло забыть, что ты находишься в двадцатом веке.
Здесь были люди. Они сидели на коврах, некоторые стояли лицом к усыпальнице, шептали молитвы. Энергетика этого места была особой: не гнетущей, а какой-то умиротворяющей. Я сам сел на ковёр и просто смотрел.
В центре зала возвышался зарих — большой куб, оплетённый металлической решёткой с зелёным стеклом. Там, внутри, покоились имам Хомейни, его жена Хадидже Сакафи, сын Ахмад, а позже и бывший президент Рафсанджани. Я подошёл поближе, заглянул через стекло. На решётке висел массивный замок, а вокруг шла арабская вязь. Я тогда сделал снимок, а позже, уже в гостинице, перевёл текст. Это был аят из суры «Аль-Кахф»:
«Поистине, те, кто уверовал и совершал праведные деяния, — для них [предназначены] сады Фирдауса местом пребывания».
И следом — «О Аллах, благослови Мухаммада и род Мухаммада».
Слова на пороге вечности. Я смотрел на эту решётку, на замок, и думал о том, как миллионы людей приходили сюда, касались этого металла, просили. Сады Фирдауса — высший уровень рая. Архитекторы сознательно превратили вход в мавзолей в дверь в этот сад.
Я побродил по залу, насчитал несколько рядов колонн. Потом вспомнил, что сам архитектурный приём с «перьями» — это ещё и инженерное чудо: бетонные рёбра служат акустикой, разнося звук молитвы на сотни метров.
Мне никто не мешал. Я фотографировал, разглядывал детали, и ни один человек не сделал мне замечания. Хотя, когда я устраивался на работу, меня предупреждали: «Лучше не снимай». Но здесь, в мавзолее, было спокойно. Иранцы, попадавшиеся мне на пути, смотрели на меня скорее с любопытством, чем с подозрением.
Я провёл внутри, наверное, около часа. Время там текло иначе. Я снова сел на ковёр, закрыл глаза и позволил себе просто побыть в этом удивительном пространстве. Мысли успокоились, стало легко.
А потом я вышел. И тут начались приключения.
Солнце уже клонилось к закату, и я, как обычно, открыл приложение такси. Никто не откликался. Я ждал пять минут, десять, полчаса. Начинало смеркаться, и во мне зашевелилась тревога. Мавзолей находится на приличном расстоянии от Тегерана, пешком идти далеко, вокруг — только кладбище да шоссе. Я представил, как ночую здесь, на скамейке, и тут наконец, водитель нашёлся. Мы созвонились, но ни я не понимал его быструю речь, ни он — мой английский. Каким-то чудом я сориентировался по карте и вышел к нему на парковку.
Этот таксист оказался человеком импульсивным. Едва я сел в машину, он начал горячо выяснять, зачем я, иностранец, приезжал в мавзолей. Я попытался объяснить, что меня интересует архитектура, что я работаю на станции. Но он словно искал повод выговориться. Оказалось, он был не из почитателей имама Хомейни. Он критиковал всех, размахивал руками, что-то возмущённо восклицал. Язык жестов и обрывки английских слов помогали нам понять друг друга, но я старался не углубляться. Я — турист, точнее, работник, и вести такие беседы — не моё дело. Я вежливо кивал, говорил: «Да, архитектура интересная».
Он был забавным, этот водитель. Возбуждённый, нервный, но в целом безобидный. Мы доехали до города, и я с облегчением вышел. Впечатление от мавзолея не испортилось — наоборот, этот контраст между внутренним покоем и внешней суетой только подчеркнул, насколько разным может быть отношение людей к одному и тому же месту.
Теперь, оглядываясь назад, я понимаю: мавзолей Хомейни стал для меня не просто очередной достопримечательностью. Это место, где переплелись история, политика, вера и архитектура, где бетонные колонны в виде перьев взлетают под зеркальные своды, а двери украшены стихами о райских садах. Оно не столь изысканно, как Зеркальная мечеть в Ширазе, но в нём есть своя величественная красота. И оно открыто для всех, даже для таких случайных путников, как я.
Это была моя единственная целенаправленная поездка к мавзолею в Иране. Но впереди меня ждали и другие места, о которых я, возможно, расскажу когда-нибудь на своём канале. А пока — я просто вспоминаю этот день: золотые минареты на закате, зеркальный блеск сводов, тишину, нарушаемую лишь шёпотом молитв, и забавного таксиста, который так и не понял, зачем я приехал.
Но я-то знаю. Чтобы увидеть, как далеко может зайти человек, превращая память о другом человеке в архитектуру вечности.