Дарья позвонила в начале второго.
— Рома, выручи. Ключи оставила на тумбочке у входа, в лотке. Мне через час домой надо заехать, потом снова в офис. Привезёшь?
— Привезу, — сказал я. — Ты далеко?
— Бизнес-центр на Сходненской. Я в кофейне на первом этаже, выйду к парковке в два.
Я работал из дома, заказов в тот день почти не было. Взял ключи из лотка — связка на синем карабине, я сам повесил карабин два года назад, потому что она их постоянно теряла. Надел куртку. Вышел.
Обычный вторник в ноябре. Пробки на Ленинградке, серое небо, дворники еле справлялись со слякотью. Я не думал ничего плохого. Просто вёз жене ключи.
Мы были женаты одиннадцать лет.
* * *
На парковку я въехал без двух минут два. Остановился у второго входа, где она сказала. Заглушил мотор. Написал:
«Стою у второго входа. Серебристая Ока — шучу, синяя Skoda.»
Она не ответила сразу. Я смотрел на телефон минуту, потом убрал его и посмотрел на стеклянные двери.
Дарья вышла в двенадцать минут третьего. Она не смотрела на парковку — смотрела в сторону и что-то говорила. За ней шёл мужчина лет сорока, в сером пальто, высокий. Они вышли вместе и остановились у ступенек.
Он что-то сказал.
Дарья засмеялась. Не вежливо, не коротко — так, как смеются когда по-настоящему смешно.
Потом повернула голову к парковке. Увидела мою машину. Увидела меня.
Улыбка не ушла сразу. Осталась на лице ещё секунду — по инерции. Потом пропала.
Я запомнил эту секунду. Думал о ней потом много раз.
Именно эта секунда мне всё и сказала.
* * *
Она подошла к машине быстро.
— Привет, — сказала она.
Голос ровный. Слишком ровный.
— Привет. — Я достал ключи и протянул в окно. — Держи.
— Спасибо. — Взяла. Помедлила. — Ты рано.
— Пробок почти не было, — сказал я.
Мужчина в сером пальто стоял у ступенек и смотрел в телефон. Не уходил.
— Это кто? — спросил я.
— Алексей. Коллега. — Дарья убрала ключи в сумку. — Мы обсуждали проект.
— Долго обсуждаете?
— Рома, — она посмотрела на меня. — Ты чего?
Я не ответил. Смотрел на Алексея. Тот наконец поднял голову от телефона, кивнул Дарье и пошёл обратно ко входу. Спокойно. Как человек, которому некуда торопиться.
— Поедем домой, вечером поговорим, — сказал я.
— Роман, не надо делать из этого...
— Я ничего не делаю, — перебил я. — Просто скажи, что это коллега. И я поверю.
Она помолчала секунду.
— Коллега, — сказала она.
Я кивнул. Она захлопнула дверь. Пошла к ступенькам.
Я смотрел в зеркало заднего вида пока она не скрылась за стеклянными дверями. Синий карабин остался у меня в руке. Я только тогда заметил, что так и держу его — сжал в кулаке, не выпустил когда протягивал связку.
Сидел ещё минут десять.
Мотор не заводил.
* * *
Домой я вернулся раньше обычного. Сел на кухне с ноутбуком, но не открыл его.
Смотрел на тумбочку у входа. На лоток, откуда взял ключи утром. Там оставалась её расчёска, монетка, засохшая резинка для волос. Всё как обычно. Всё на месте.
Я попробовал работать. Прочитал одно письмо три раза и не понял ни слова.
Дарья приехала в восемь. Я слышал домофон, потом ключ в замке, потом шорох пакетов — она зашла в магазин.
— Привет, — сказала она из прихожей. — Ты уже дома?
— Давно.
Она поставила пакеты на кухонный стол. Достала хлеб, молоко, что-то ещё. Движения привычные, спокойные. Одиннадцать лет этих движений.
— Ужинаем? — спросила она.
— Садись, — сказал я.
Она обернулась. Посмотрела на меня.
— Рома...
— Кто такой Алексей?
Она опустила пакет на стол. Медленно.
— Я же сказала. Коллега.
— Давно?
— Год работаем вместе, — ответила она. Голос ровный. — На одном проекте.
— Вы часто так разговариваете? На парковке?
— Мы вышли после совещания.
Я посмотрел на её руки. Она не суетилась, не разбирала пакеты, не делала вид что занята. Просто стояла и смотрела на меня. Это было хуже, чем если бы суетилась.
— Я видел твоё лицо, — сказал я.
Она не ответила.
— Дарья.
— Роман, не надо.
— Не надо что?
Она отвернулась к окну. За окном была темнота и мокрый асфальт, отражения фонарей в лужах.
Я думал: сейчас она скажет что-нибудь. Какое-нибудь объяснение, которое всё расставит по местам. Люди так делают — находят слова. Я очень хотел найти объяснение. Очень.
— Сколько? — спросил я.
Долгая пауза.
— Восемь месяцев, — сказала она.
Я не пошевелился. Смотрел на её спину. Она стояла у окна и не оборачивалась.
Восемь месяцев. Я считал быстро, механически, как будто это была чужая задача. Март, апрель, май. Мы ездили в Питер на майские. Она была весёлой, говорила что соскучилась по белым ночам.
Июнь, июль, август. Мы красили забор на даче у её родителей. Я сорвал спину, она делала мне компрессы, смеялась и говорила что я старый.
Сентябрь, октябрь, ноябрь.
— Ты его любишь? — спросил я.
Она долго молчала.
— Не знаю.
Это было честно. Мне от этого стало хуже.
* * *
Я встал из-за стола. Прошёл в прихожую.
Синий карабин я так и держал в кармане с утра. Достал его. Положил на тумбочку в лоток — туда, откуда взял.
Из кухни тянуло хлебом из пакета. Она купила тот, серый, с семечками, который я люблю. Каждую пятницу покупала, одиннадцать лет.
В соседней квартире работал телевизор. Новости. Бубнеж сквозь стену — тихий, привычный.
Я смотрел на свои руки. Обычные руки. Я этими руками чинил ей машину, клеил обои в нашей первой квартире на Тушинской, держал её тогда, в две тысячи восемнадцатом, когда умерла её мама.
Подумал почему-то про ключи. Про синий карабин — как я его выбирал, обычный карабин с крючком, три штуки в упаковке за двести рублей, два остальных куда-то делись. Она теряла ключи, я прицепил карабин, чтобы связка была заметнее. Мелочь. Одна из тысяч таких мелочей.
Ком стоял в горле. Я не плакал. Просто не мог нормально дышать.
Дарья вошла в прихожую. Остановилась за спиной.
— Рома.
— Не надо, — сказал я.
— Нам нужно поговорить.
— Сегодня не могу.
Долгая пауза.
— Тогда я уйду к маме.
— Хорошо, — сказал я.
Она не ожидала этого слова. Молчала. Потом пошла в спальню. Я слышал, как она открывает шкаф. Как достаёт сумку.
Я стоял у тумбочки и смотрел на синий карабин.
Лежит себе.
Как будто ничего не случилось.
— Можно я возьму машину? — спросила она из спальни.
— Бери.
Через десять минут хлопнула дверь.
Я остался один.
* * *
Потом была долгая ночь.
Я не ложился. Сидел на кухне, пил чай, который не чувствовал. За окном шёл дождь. Пакет с продуктами так и стоял на столе — она второпях забыла убрать.
Хлеб с семечками. Молоко. Три мандарина.
Я убрал всё в холодильник. Зачем — не знаю.
Думал о разном. О том, что утром ехал через весь город с ключами и не подозревал ничего. О том, как она смеялась на ступеньках — по-настоящему, не вежливо. Думал: она давно так смеялась при мне? Не мог вспомнить.
Думал ещё — а я сам когда последний раз спрашивал, как у неё дела? Не в смысле «как на работе» — а по-настоящему. Может, я давно куда-то ушёл — и не заметил. Может, мы оба.
Это не делало её правой. Просто делало всё сложнее.
Утром я взял синий карабин с тумбочки. Подержал в руке. Потом положил обратно.
Она позвонила в десять. Я поднял трубку.
— Рома, нам надо объясниться, — сказала она. — Правильно объясниться. По-человечески.
— Да, — сказал я. — Надо.
Договорились на вечер.
Я не знал тогда, чем всё кончится. Не знаю до сих пор — правильно ли я сказал «хорошо» той ночью. Правильно ли не задержал её у двери.
Синий карабин лежит в лотке. Я не убрал его. Не знаю зачем держу.
Может, жду, что всё объяснится.
Может, уже понимаю, что нет.
—
Он поступил правильно — отпустил её в ту ночь? Или надо было говорить сразу, не давать уйти?