Я стояла перед зеркалом в примерочной — синий, в белый горошек, с завязками на боку. Только что поняла, что он мне идёт. Что живот после двух родов можно спрятать драпировкой, и что я в целом ещё ничего. Что в мае, на турецком пляже, с коктейлем в руке, я буду выглядеть нормально. Даже хорошо.
— Что? — сказала я своему отражению.
— Я говорю, Турция отменяется. — Он стоял снаружи кабинки, я видела его ноги под шторкой. Кроссовки в мелкой клетке, те самые, которые он купил в прошлом году и никак не снашивает. — Мама позвонила. У неё там проблемы с теплицей, и вообще, она одна, Нин. Нехорошо оставлять.
— Мы ездили к ней в марте.
— В марте это было другое.
Я сняла купальник. Аккуратно повесила на плечики. Посмотрела на него последний раз — синий, весёлый, с этими дурацкими завязками. Потом оделась и вышла.
— Деньги вернут? — спросила я.
— Частично. Там невозвратный тариф был, я же говорил.
Он не говорил. Или говорил — я не помню. Мы стояли посреди торгового центра, вокруг ходили люди с пакетами, играла музыка, где-то плакал ребёнок. Я подумала, что купальник я всё равно куплю. Не сейчас, но куплю. Повешу в шкаф.
— Хорошо, — сказала я. — Едем на дачу.
* * *
Маму мужа звали Валентина Степановна, но все называли её просто Степановна — даже соседи, даже я, хотя про себя. В глаза я говорила «Валентина Степановна», чётко, с уважением, как будто это имя надо произносить целиком, иначе что-то сломается.
Ей было семьдесят два. Она была крепкая, быстрая, с руками, которые никогда не бывали в покое. Даже когда она сидела и смотрела телевизор, пальцы у неё что-то теребили — край фартука, нитку, угол скатерти. Она была из тех людей, которые не умеют просто сидеть, потому что сидеть просто — это грех, это лень, это трата времени, которого и так мало.
Дача была в Сысерти, два часа на электричке. Участок шесть соток, домик в две комнаты, теплица, огород, яблоня, которая плодоносила через год, и колодец, который Степановна называла «мой».
— Моего колодца вода лучше всякой фильтрованной, — говорила она каждый раз. — Пейте, не бойтесь.
Я пила. Воздерживалась от комментариев.
Мы приехали в пятницу вечером. Степановна встретила нас у калитки — в сапогах, в рабочей куртке, с лопатой в руке, как будто специально выбрала позу для портрета «Женщина на земле».
— Наконец-то, — сказала она. — Я уж думала, не приедете.
— Мы и не собирались, — чуть не сказала я. Но промолчала.
— Мам, всё хорошо? — спросил Андрей, обнимая её.
— Теплица течёт. Плёнка лопнула с краю. Я сама не дотянусь, мне нужен кто-то высокий.
— Сделаем.
— И картошку пора перебирать. В подполе лежит с осени, надо посмотреть, что там.
— Сделаем, мам.
— И забор с западной стороны покосился. Сосед говорит, это мой, а я говорю — его. Надо разобраться.
Я несла сумку и слушала этот список. Он был длинный. Теплица, картошка, забор, потом ещё что-то с водопроводом, потом соседская кошка, которая ходит по грядкам. Майские праздники разворачивались передо мной, как дорога в гору.
— Нина, ты как? — спросила Степановна, когда мы вошли в дом.
— Хорошо, спасибо.
— Похудела?
— Не знаю.
— Похудела. Андрей, она у тебя похудела. Надо кормить жену.
— Мам.
— Я говорю как есть. Садитесь, я картошки пожарила.
* * *
Картошка была хорошая. Это я скажу честно — Степановна умела жарить картошку. С луком, с укропом, на чугунной сковороде, которой было лет сорок и которая, по её словам, «ещё меня переживёт».
Мы сидели втроём на маленькой кухне. За окном темнело, пахло весной и немного дымом — кто-то из соседей жёг прошлогоднюю траву.
— Я думала, вы детей привезёте, — сказала Степановна.
— Дети у родителей Нины, — сказал Андрей. — Мы же говорили.
— Говорили. Я просто соскучилась.
Я посмотрела на неё. Она и правда говорила это без укора — просто констатировала. Соскучилась. Внуков не хватает. Это я понимала.
— На следующей неделе привезём, — сказала я.
— Правда? — Она оживилась. — Ты скажи Андрею, чтобы не тянул. А то он всегда тянет.
— Я не тяну, — сказал Андрей.
— Тянешь. Ты с детства тянешь. Помнишь, как в третьем классе сочинение до последней ночи откладывал?
— Мам, я уже сорок лет, мне не надо помнить про третий класс.
— Надо. Характер с детства.
Я ела картошку и думала о море. О том, как вода в Средиземном море в мае — ещё прохладная, но уже можно. О том, как пахнет солнечный крем и как хорошо лежать на шезлонге и ни о чём не думать. Просто ни о чём.
— Нина, тебе ещё положить?
— Да, спасибо.
* * *
Утром Андрей встал рано и пошёл чинить теплицу. Я слышала, как они с матерью разговаривают во дворе — её голос, его голос, потом звук лестницы. Я лежала на диване в маленькой комнате и смотрела в потолок.
Потолок был беленый, с маленькой трещиной в углу. Трещина была здесь, сколько я помню, — то есть все восемнадцать лет нашего брака. Она не росла и не уменьшалась. Просто была.
Я встала, умылась колодезной водой — холодной, острой, — и вышла на улицу.
— О, проснулась, — сказала Степановна. Она стояла у грядок с тяпкой. — Чай на плите.
— Спасибо.
— Поешь сначала. Потом помоги мне с луком. Я посадила, надо полить, а у меня спина.
Я взяла чай, бутерброд, съела стоя у окна, глядя, как Андрей на крыше теплицы что-то натягивает и прибивает. Он был в старой куртке, которую надевал только сюда. Дачная куртка. У него было что-то дачное — отдельный набор одежды, отдельное настроение, отдельный голос, чуть громче обычного, чуть добродушнее.
Здесь он был другим. Здесь он был сыном.
Я вышла с лейкой.
— Вот умница, — сказала Степановна. — Вон там, справа, лучок. Я уже посадила, только полить.
— Хорошо.
— Ты аккуратно, не заливай. Лук не любит много.
— Я знаю.
— Знаешь, знаешь. Ты городская, откуда тебе знать.
— Валентина Степановна, у меня тоже мама огород держит.
— Ну. — Она немного помолчала. — Это другое.
Я полила лук. Молча. Думала о том, что «это другое» — её универсальный ответ на всё, с чем она не согласна, но не хочет спорить открыто. Это другое. Это не то. Это у вас там так, а у нас вот так.
Восемнадцать лет я слышу «это другое», и до сих пор не знаю, что именно другое и почему.
* * *
К обеду приехал Витя — младший брат Андрея. Он жил в Екатеринбурге, работал на заводе, был разведён уже второй раз и всегда приезжал с пустыми руками и хорошим настроением.
— О, Нинка! — крикнул он от калитки. — Ты похудела!
— Все так говорят.
— Это комплимент. — Он обнял меня, пожал руку брату, поцеловал мать в щёку. — Мам, я голодный.
— Садись, сейчас суп.
— Суп? В такую погоду?
— В любую погоду суп. Садись.
Витя сел. Он был шумный, быстрый, занимал много места — физически и как-то иначе тоже. Когда он появлялся, Степановна становилась другой — чуть мягче, чуть веселее. Она любила их обоих, я это знала, но Витю любила иначе. Витя был младший. Витя был тот, за кого она ещё беспокоится.
— Ну как вы? — спросил он, наваливая суп. — Как дети?
— Нормально, — сказал Андрей. — Алёшка в секцию пошёл.
— В какую?
— Плавание.
— О, молодец. Я тоже хотел плаванием заниматься. Мам, помнишь, я хотел?
— Помню. Ходил два раза и бросил.
— Ну, не подошло. — Витя не обиделся. Он никогда не обижался. — Нин, а ты как?
— Нормально.
— Слышал, Турция отменилась?
Я посмотрела на Андрея. Андрей смотрел в тарелку.
— Да, отменилась.
— Жалко. Хотя здесь тоже хорошо. Природа, воздух.
— Природа и воздух, — повторила я.
— Не слышу энтузиазма, — сказал Витя.
— Я в восторге.
Он засмеялся. Витя понимал иронию, это было одно из его достоинств.
— Нин, не дуйся. Мы тут шашлык сделаем, я мясо привёз. Нормально всё будет.
— Я и не дуюсь.
— Дуешься немножко.
— Витя, — сказал Андрей тихо.
— Всё, всё, молчу.
* * *
Шашлык они делали вечером. Я сидела на лавочке у забора и чистила чеснок — Степановна попросила, и я не смогла отказать, потому что это была простая просьба и потому что отказывать в простых просьбах труднее, чем кажется.
Огонь в мангале гудел. Пахло углём и мясом. Степановна принесла мне куртку — «надень, вечер холодный» — и я надела, хотя не замёрзла ещё.
— Нина, — сказала она, садясь рядом. — Я хочу тебе сказать кое-что.
— Слушаю.
— Ты обиделась на Турцию.
Я продолжала чистить чеснок.
— Не обиделась.
— Обиделась. Я же вижу. Я не слепая.
— Валентина Степановна, правда, всё нормально.
— Нормально — это когда человек разговаривает. А ты молчишь с утра. — Она помолчала. — Я сказала Андрею, что можете не приезжать. Он сам решил.
— Я знаю, что он сам.
— Но ты на меня сердишься.
Я подняла на неё глаза. Она смотрела серьёзно, без защиты, как человек, который привык смотреть прямо.
— Я не сержусь, — сказала я. — Я просто... Мы давно никуда не ездили. Вдвоём. Давно.
— Давно?
— Последний раз четыре года назад. В Питер.
Она помолчала.
— Четыре года — это много, — сказала она наконец.
— Да.
— Я не знала.
— Откуда вам знать. Я не говорила.
Огонь потрескивал. Андрей с Витей о чём-то спорили у мангала — о том, как правильно переворачивать шампур, это был их вечный спор.
— Нина, — сказала Степановна. — Я старая уже. Мне... — Она замолчала на секунду. — Мне когда плохо, я хочу, чтобы Андрей был рядом. Это, наверное, неправильно.
— Это нормально.
— Но вы семья. Ты с ним семья. Я понимаю.
— Вы тоже его семья.
— Другая. — Она усмехнулась — и я вдруг услышала в этом «другая» что-то новое. Не «у нас вот так», а что-то честное, немного усталое. — Другая семья. Это правда.
Мы помолчали. Я дочистила последнюю головку чеснока и положила её в миску.
— Мясо готово! — крикнул Витя. — Все сюда!
* * *
Ели за большим столом, который Андрей вытащил во двор. Степановна принесла из погреба огурцы — прошлогодние, хрустящие, с чесноком и смородиновым листом.
— Попробуй, — сказала она, придвигая банку ко мне. — Я в этом году по-другому закатала, без уксуса.
Я попробовала. Огурцы были хорошие.
— Вкусно, — сказала я.
— Правда?
— Правда.
Она была довольна. Это было видно по тому, как она чуть выпрямилась.
Витя рассказывал что-то про соседа по гаражу, который купил «Газель» и теперь развозит пироги. История была длинная, с отступлениями, с прямой речью, с деталями, которые, может, и не нужны были, но без которых она не была бы собой. Степановна слушала и смеялась. Андрей смеялся. Я тоже смеялась — не потому, что заставляла себя, а просто смешно было.
Смеркалось. Над огородом стояла тихая синева, какая бывает только в мае, только в такие вечера, когда ещё не жарко и уже не холодно.
Я подумала, что купальник я повешу в шкаф. Пусть висит. В июле можно поехать — в Анапу или просто куда-нибудь, где есть вода. Или не поехать, и это тоже не конец света.
— Нин, налить? — спросил Андрей, держа бутылку.
— Немного.
Он налил. Наши руки на секунду встретились, когда я брала бокал, — не специально, просто так вышло.
— Всё нормально? — спросил он тихо, только для меня.
— Нормально, — сказала я. И это была правда, но не вся правда. Вся правда была длиннее и сложнее, и я скажу её потом, дома, когда мы останемся одни. Скажу, что мне нужно море. Что нам нужно куда-нибудь уехать вдвоём. Что я люблю его мать, но четыре года — это много.
Скажу. Не сегодня.
Сегодня — шашлык, огурцы, синий вечер и Витина история про пироги.
* * *
Спать мы легли поздно. Степановна ушла первой — «у меня завтра рассада», — и мы остались с Витей ещё на час, сидели у догорающего мангала и говорили ни о чём.
— Ты давно был в Сысерти? — спросила я Витю.
— В марте был. Приезжал трубу менять.
— А часто приезжаешь?
— Раз в месяц примерно. Когда что-то сломается — чаще. — Он потыкал угли палкой. — Мам одна, Нин. Это... ну, сама понимаешь.
— Понимаю.
— Она не жалуется. Никогда не жалуется. Просто — теплица течёт, забор покосился. Это её способ сказать, что скучает.
Я посмотрела на него.
— Ты это давно понял?
— Лет пять назад. — Он усмехнулся. — Я медленно соображаю.
Андрей зевнул и потянулся.
— Всё, я сплю. Вить, ты остаёшься?
— Останусь. На диване лягу.
— Там подушка в шкафу.
— Знаю, где подушка. Иди уже.
Мы с Андреем пошли в дом. В маленькой комнате пахло старым деревом и свежей травой из открытой форточки. Диван был узкий — мы всегда сюда помещались с трудом, с восемнадцати лет, с первого раза, когда он привёз меня знакомиться.
— Извини за Турцию, — сказал Андрей в темноте.
— Ничего.
— Нет, не ничего. Я должен был с тобой поговорить сначала.
— Андрей.
— Что?
— Не сейчас. Давай завтра.
Он помолчал.
— Хорошо. Давай завтра.
За окном что-то шуршало — ветер или животное, не понять. Где-то далеко, в деревне, собака лаяла и замолкала.
— Мне здесь хорошо, — сказала я вдруг. — Вот что странно. Злилась всю дорогу, а сейчас — хорошо.
— Это место такое.
— Или огурцы.
Он засмеялся — тихо, чтобы не разбудить мать.
— Или огурцы. — Он взял мою руку. — Спи.
Я закрыла глаза. Думала: завтра скажу про море. Скажу спокойно, без обид. Скажу, что нам нужно время — только нам, без детей, без дачи, без теплицы. Что я понимаю про Степановну и всё равно хочу, чтобы он это слышал.
А пока — диван, узкий, как восемнадцать лет назад. Рука в руке. Собака замолчала.
* * *
Утром я встала раньше всех.
Вышла на крыльцо в куртке, которую вчера дала Степановна, с кружкой чая. Трава была мокрая, небо серо-розовое, петух у соседей уже работал вовсю. На огороде блестели капли — или роса, или ночной дождь прошёл, я не слышала.
Дверь скрипнула за спиной.
— Ты чего так рано? — Степановна вышла в своей рабочей куртке, уже готовая к труду и обороне.
— Не спится.
— Понятно. — Она встала рядом, посмотрела на огород. — Лук ничего, не вымок. Это хорошо.
— Хорошо.
— Нина. — Она не смотрела на меня, смотрела вперёд. — Я Андрею скажу, чтобы вы в июле куда-нибудь съездили. Вдвоём. Я за детьми присмотрю, они ко мне приедут.
Я повернулась к ней.
— Валентина Степановна...
— Не надо ничего говорить. — Она подняла руку. — Я вижу, что надо. Просто иногда поздно вижу. Старость, что поделать.
Я не знала, что ответить. У меня в горле встало что-то, не слёзы даже — просто тепло, неловкое и настоящее.
— Спасибо, — сказала я.
— Не за что. — Она взяла лейку, стоявшую у крыльца. — Пойду полью рассаду. Ты завтракать будешь?
— Буду.
— Яйца в холодильнике. Сама возьми, я занята.
Она пошла в теплицу — уже починенную, уже накрытую, уже готовую к работе. Я смотрела ей вслед: небольшая, быстрая, в сапогах, с лейкой в руке. Семьдесят два года. Встаёт раньше всех.
Допила чай. Пошла за яйцами.
* * *
За завтраком Витя рассказывал ещё одну историю — теперь про коллегу, у которого в гараже завелись голуби. История была про борьбу человека с голубями, и человек проигрывал.
— Он уже три способа попробовал, — говорил Витя, намазывая хлеб маслом. — И сетку, и пугало, и что-то ещё. Они всё равно залезают.
— Надо кошку, — сказала Степановна.
— Кошку он боится. Аллергия.
— Тогда заслонку поставить.
— Он ставил. Они её объели. Витя, — сказал Андрей, — голуби не едят заслонки.
— Эти едят. Я сам видел.
Я ела яичницу и думала, что это будет хорошая история — когда-нибудь, через несколько лет, я расскажу её детям. Дача у бабушки, майские, голуби, которые едят заслонки. Маленькие истории, из которых складывается то, что потом называют семьёй.
— Мам, — сказал Андрей, — мы с Ниной, наверное, в июле поедем куда-нибудь. Ты не против, если дети к тебе?
Степановна посмотрела на меня. Я посмотрела на неё.
— Не против, — сказала она. — Я только рада.
— Вот и хорошо. — Андрей налил себе чай. — Нин, ты где хочешь?
— Море, — сказала я.
— Море так море.
— Я слышала, в Черногории хорошо, — сказала Степановна. — Соседка ездила. Говорит, как Сочи, только лучше.
— Черногория, — повторил Андрей. — Можно посмотреть.
— Там виза нужна? — спросил Витя.
— Не нужна, кажется.
— Тогда нормально. Нин, тебе ещё яичницу?
— Нет, спасибо.
— А я сделаю. — Он встал, взял сковороду. — Мам, яйца ещё есть?
— В холодильнике. Сам возьми.
* * *
После завтрака Андрей поехал с Витей за досками — нашлась ещё одна работа, что-то с навесом. Меня оставили с картошкой: надо было перебрать ту, что в подполе, отделить пригодную для посадки.
Я спустилась в подпол с фонариком. Там пахло землёй и сыростью, пахло давним летом, запасами, тем особым запахом, который бывает только в погребах и который я с детства помню и люблю, хотя сказать об этом вслух почему-то неловко.
Степановна сидела на низкой скамеечке у входа — ей спускаться было трудно — и принимала корзины.
— Вот эти откладывай, с ростками, — говорила она. — А мелкие — в сторону, это на еду. Гнилые — выбрасывай сразу.
— Ясно.
— И смотри на донышко. Если мягкое — не берём.
— Хорошо.
— Ты никогда не перебирала?
— Перебирала. С мамой.
— У мамы тоже огород?
— Небольшой. Три сотки, под Берёзовским.
— Три сотки — это мало, — сказала Степановна. — Но лучше, чем ничего.
Я перебирала картошку и думала о маме. Она была моложе Степановны на семь лет. Тоже одна — папа умер давно. Мы ездили к ней реже, чем надо. Это была моя вина, не Андреева — просто так получалось, и я всегда собиралась это исправить.
— Валентина Степановна, — сказала я.
— Что?
— Вы с моей мамой знакомы?
— Ну как. На свадьбе виделись. Потом пару раз, когда дети маленькие были.
— Давно виделись?
— Лет восемь, наверное. — Она помолчала. — Позвони ей.
— Что?
— Позвони маме. Я слышу, как ты думаешь. — Она усмехнулась. — У меня слух хороший ещё.
Я засмеялась.
— Позвоню.
— Сегодня позвони.
— Сегодня.
Мы работали молча ещё минут двадцать. Я подавала корзины, она принимала, сортировала. Руки у неё двигались быстро и уверенно — она делала это, наверное, лет пятьдесят.
— Хорошая картошка вышла, — сказала она наконец, осматривая результат. — Ты ловко разбираешь.
— Спасибо.
— Это комплимент, не удивляйся.
— Я не удивляюсь.
— Удивляешься. Думаешь, я тебя не хвалю никогда.
Я промолчала.
— Хвалю, — сказала она. — Просто не всегда вслух.
* * *
Мужчины вернулись к обеду — шумные, с досками, с какими-то гвоздями. Навес починили. Андрей был доволен собой.
— Нормально сделали, — говорил он. — Ровно встало.
— Это потому что я держал, — сказал Витя.
— Ты держал криво.
— Я держал идеально.
— Мальчики, — сказала Степановна, — руки мыть и за стол.
За обедом она подала суп — снова, потому что она считала, что обед без супа это не обед, — и котлеты с гречкой. Котлеты были сочные, с луком, такие, какие умеют делать только люди, которые делают их всю жизнь.
— Мам, ты лучший повар в мире, — сказал Витя.
— Знаю.
— Серьёзно. Я в ресторане был на прошлой неделе. Ничего подобного.
— В ресторане деньги берут, а я так даю. В этом разница.
— Не только в этом.
— Ешь, не разговаривай.
Андрей поймал мой взгляд через стол и улыбнулся. Я улыбнулась в ответ. Что-то в этом было — в этом столе, в этой еде, в этих двух братьях и старой женщине, которая знает, что лучший повар в мире. Что-то важное, что я не всегда замечаю, потому что тороплюсь или обижаюсь, или думаю о купальнике, который висит в магазине.
После обеда я позвонила маме.
— Нина? — Она взяла трубку сразу, как всегда. — Что случилось?
— Ничего не случилось, мам. Просто звоню.
— Просто? — Она, кажется, не очень поверила.
— Мы на даче у Степановны. Картошку перебирали. Я вспомнила тебя.
— Картошка — это хорошо. — Голос у неё потеплел. — Как там у вас?
— Хорошо. Навес починили. Шашлык вчера был.
— А дети?
— Дети у Наташи. Мы без детей.
— Надо же. — Она помолчала. — Как вы без детей-то?
— Нормально, — сказала я. — Хорошо, мам.
Мы говорили минут двадцать — про картошку, про её рассаду, про сестру Наташу, про погоду в Берёзовском. Ничего важного. Просто разговор.
Когда я вернулась во двор, Степановна сидела на лавочке с вязанием.
— Позвонила? — спросила она, не поднимая глаз.
— Позвонила.
— Хорошо.
Она вязала. Я села рядом, подставила лицо солнцу — первый раз за два дня. Солнце было майское, слабое ещё, но настоящее.
— Нина.
— Что?
— Купальник купи всё-таки. Красивый.
Я повернулась к ней.
— Вы откуда знаете про купальник?
— Андрей говорил. Что ты мерила. — Она пожала плечами. — Купи. Пусть в шкафу лежит. Пригодится.
Я засмеялась — неожиданно для себя, громко.
— Куплю, — сказала я. — Куплю обязательно.
Степановна усмехнулась — не улыбнулась, именно усмехнулась, по-своему, — и снова занялась вязанием.
— Вот и хорошо, — сказала она. — Вот и хорошо.
* * *
Уезжали в воскресенье вечером. Степановна провожала нас у калитки — в сапогах, в куртке, как встречала.
— Детей привезите, — сказала она.
— Привезём.
— И сами приезжайте.
— Приедем.
— В июле до отпуска заедьте. Помидоры подвязать надо.
— Мам, — сказал Андрей.
— Что «мам»? Помидоры не ждут.
Витя помахал из машины — он уезжал раньше, сразу после обеда. Степановна проводила нас взглядом до конца улицы.
В электричке было почти пусто. Мы сидели у окна, Андрей смотрел в телефон, я смотрела в окно. Проплывал лес, дачные домики, линии электропередач, снова лес.
— Андрей.
— М?
— Нам надо поговорить про отпуск. Про то, как мы планируем. Чтобы с нами советовались, а не ставили перед фактом.
Он отложил телефон. Посмотрел на меня.
— Ты права.
— Я знаю.
— Я привык так. Мама звонит — я реагирую. Не думаю, что ты...
— Что я хочу чего-то тоже?
— Да, — сказал он тихо. — Прости.
— Я не злюсь, — сказала я. — Правда. Просто говорю. Мне нужно, чтобы ты слышал.
— Слышу.
— И море нужно. В этом году.
— Будет море, — сказал он. — Обещаю.
Мы помолчали. За окном темнело — по-майски медленно, нехотя.
— Купальник, кстати, был красивый, — сказал он.
— Откуда ты знаешь? Ты не видел.
— Видел через щель в шторке.
— Ты подглядывал?
— Случайно посмотрел.
— Ты подглядывал за женой в примерочной.
— Нин, — он усмехнулся, — мы женаты восемнадцать лет.
— Это не даёт права.
— Купи его.
— Мне уже все говорят. Ваша мама первая.
Он засмеялся — удивлённо.
— Мама?
— Сегодня. Сказала: купи купальник, пусть в шкафу лежит.
— Это она умеет. — Он помолчал. — Она тебя любит, Нин. По-своему, но любит.
— Знаю. — Я взяла его руку. — Я тоже её. По-своему.
Электричка шла в город. За окном проплыл последний лесной перегон, и впереди уже начали угадываться огни — далёкие, рассыпанные, наши.
Я думала про купальник. Синий, в горошек, с завязками на боку. Куплю в среду — зайду после работы. Повешу в шкаф. Дождусь июля.
Море подождёт. Море никуда не денется.