Акт выпуска лежал перед Сергеем Громовым уже подписанный — его подпись, синяя ручка, время 16:42. Партия ушла на склад готовой продукции семь минут назад. Четыре тонны детского питания. Яблоко-груша, шесть месяцев плюс.
Костя Ефимов стоял у стены и смотрел в пол.
— Ты скажи ещё раз, — сказал Сергей. — Медленно.
— Третью линию сегодня не мыли по регламенту. Перед сменой. Торопились, план горел. Вальков сказал потом отмоем, после отгрузки.
— После отгрузки.
— Да.
Сергей посмотрел на акт. Потом на Костю. Потом снова на акт.
— Почему ты мне это говоришь сейчас?
Костя поднял голову. Ему было лет тридцать, может меньше — из тех, кто долго выглядит моложе своего возраста, а потом резко стареет за один год. Сейчас этот год, кажется, начинался.
— Боялся. Вальков сказал — нормально, рабочий момент, не лезь. Я думал... не знаю что я думал. А потом ты подписал, и я понял, что это уже не рабочий момент.
Сергей встал. Взял акт. Номер партии: 2411-003. Дата производства: сегодня. Линия три.
За окном цеха грузчики курили у ворот. Фура с логотипом торговой сети уже выехала со двора — он видел краем глаза, как она повернула на трассу.
Семнадцать лет он работал на этом заводе. Пришёл лаборантом, стал старшим технологом, потом начальником ОТК. Жена говорила: тебя там уважают, это что-то значит. Он соглашался, хотя уважение выглядело как сверхурочные без доплаты и журнал проверок, который он заполнял сам, потому что больше некому.
— Иди, — сказал он Косте.
— Серёж...
— Иди, я сказал.
Костя ушёл. Сергей остался с актом и с тишиной, в которой слышно было, как где-то капает вода — в умывальнике рядом с раздевалкой вечно не закрывался кран, он писал заявку три раза, заявку теряли.
Он набрал номер Валькова. Начальник производства взял после второго гудка.
— Игорь Семёнович. По партии 2411-003. Мне нужно знать, что происходило на третьей линии сегодня утром.
Пауза была короткой — секунды три. Потом Вальков сказал спокойно, как говорят о погоде:
— Серёж, партия ушла. Всё нормально. У тебя подпись стоит.
— Я знаю, что у меня подпись стоит.
— Ну вот. Значит, нормально.
Сергей закрыл глаза. Вальков не был злодеем. Сергей знал его двенадцать лет — видел, как тот приходил в больницу к рабочему, которому зажало руку на конвейере, приносил апельсины и сидел там два часа. Видел, как он из своего кармана добавлял к премии тем, у кого дети. Вальков был человек, который умел быть добрым ко всем сразу, кроме одного случая — когда план горел и директор звонил лично.
— Регламент по мойке линий существует не для красоты, — сказал Сергей.
— Серёж. Это детское питание, не химия. Там яблоко и груша. Ничего не случится.
— Ничего не случится, — повторил Сергей.
— Слушай, ты сколько лет здесь работаешь? Мы что, первый раз? Бывает. Накладки бывают. Все живые.
Сергей положил трубку. Не бросил — просто положил.
Он сел за стол и открыл папку с регламентами. Нашёл нужный. Пункт 4.3.2: мойка технологических линий производится перед каждой сменой, в присутствии сотрудника ОТК, с подписью в журнале. Журнал мойки за сегодня лежал рядом. Он открыл его на нужной странице. Подпись стояла. Чья-то подпись — неразборчивая, как всегда. Он никогда не знал, чья именно, и никогда не проверял.
Семнадцать лет он не проверял.
Он позвонил жене. Она сняла сразу — они так договорились ещё с тех времён, когда у матери было плохо с сердцем и звонок мог означать всякое.
— Всё нормально? — спросила она.
— Да. Нет. Я не знаю.
Она помолчала. Потом:
— Что случилось?
— Я подписал партию. А потом выяснилось, что линию не мыли по регламенту.
— И что теперь?
— Не знаю. Вальков говорит — ничего страшного.
— А ты как думаешь?
Он думал о пункте 4.3.2. О журнале с чужой неразборчивой подписью. О фуре, которая повернула на трассу.
— Я не знаю, — сказал он снова. — Наверное, ничего страшного. Наверное, Вальков прав.
— Серёжа.
— Что?
— Ты бы позвонил мне просто так — ты бы так не говорил.
Он смотрел в окно. Грузчики докурили и ушли внутрь. Двор был пустой.
— Мне нужно подумать, — сказал он. — Я приеду попозже.
Он положил трубку. Взял акт. Положил обратно. Встал, налил воды из кулера, выпил, поставил стакан. Сел.
Партия 2411-003. Четыре тонны. Яблоко-груша, шесть месяцев плюс.
Он знал, что нужно делать. Он знал это с того момента, как Костя произнёс слова «не мыли по регламенту». Знал — и всё равно позвонил Валькову. Всё равно выслушал про «накладки бывают». Всё равно сел и налил воды.
Потому что знать и сделать — это не одно и то же.
Он открыл компьютер. Нашёл контакт торговой сети — не отдел продаж, а технический директор, с которым они виделись на аудите в марте. Тот давал визитку и говорил: если что — напрямую, без посредников. Сергей тогда подумал: зачем мне это когда-нибудь понадобится.
Он набрал сообщение. Писал долго — минут десять, хотя текст был короткий. Партия такая-то. Отгружена сегодня. Есть основания полагать, что нарушен регламент санитарной обработки оборудования. Рекомендую задержать до выяснения.
Перечитал. Удалил. Написал снова — почти теми же словами.
Перед тем как отправить, он подумал о Валькове. О том, что тому позвонят. О том, что Вальков позвонит директору. О том, что директор вызовет его, Сергея, и спросит: ты понимаешь, что ты сделал? Партию вернут. Будут штрафы. Может быть, крупные.
Он подумал о своей зарплате — пятьдесят четыре тысячи, из которых двенадцать уходило на кредит за машину. Подумал о том, что ему пятьдесят один год и что в его возрасте найти другую работу по специальности в этом городе — это не просто трудно. Это почти невозможно.
Он отправил сообщение.
Телефон завибрировал через четыре минуты. Незнакомый номер.
— Громов? — голос был деловой, без предисловий. — Это Нечаев, «Северторг». Получил ваше сообщение. Партия сейчас на нашем распределительном центре, ещё не разошлась по магазинам. Что именно произошло?
Сергей рассказал. Коротко, без лишнего — линия, регламент, время, журнал. Нечаев слушал не перебивая.
— Понятно. Партию придержим до получения официального заключения от вашей лаборатории. Вы можете его предоставить?
— Могу.
— Хорошо. Это правильно, что вы позвонили.
Нечаев отключился. Сергей остался с телефоном в руке.
Через двадцать минут позвонил директор завода.
Разговор длился восемь минут. Сергей не кричал и директор не кричал — они оба говорили ровно, что было, наверное, хуже крика. Директор сказал: ты понимаешь, что ты мог сначала позвонить мне. Сергей сказал: мог. Директор сказал: почему не позвонил. Сергей сказал: потому что знал, что вы скажете то же, что сказал Вальков. Директор помолчал. Потом сказал: мы поговорим завтра.
Сергей вышел из кабинета в половину восьмого. Коридор был пустой, только уборщица Нина Васильевна возила шваброй у дальней стены. Она кивнула ему — они здоровались каждый вечер уже лет десять, не разговаривая, просто кивая.
Он остановился у стенда с фотографиями. Стенд назывался «Наши люди» — завод любил такие стенды. Его фотография висела в третьем ряду, второй слева. Снята была года четыре назад, он там выглядел моложе и почему-то удивлённым, хотя не помнил, чему удивлялся.
Он подумал о том, что завтра его, скорее всего, попросят написать заявление. Не уволят — попросят. Это другое. Это называется «договорились по-хорошему» и означает, что ни у кого не будет лишних вопросов.
Он подумал об этом — и понял, что не боится. Что страх, который был три часа назад, когда он сидел с актом и со стаканом воды, куда-то делся. Не потому что всё стало хорошо. Всё не стало хорошо. Просто страх — это когда ещё не решил. А он решил.
Он вышел на улицу. Было холодно, октябрь. Он застегнул куртку и пошёл к машине.
В кармане лежала визитка Нечаева. Сергей не помнил, как она туда попала — наверное, сунул автоматически, пока разговаривал. На визитке было написано: «Если что — напрямую». Он усмехнулся — первый раз за этот вечер.
Дома жена открыла дверь раньше, чем он успел достать ключи. Посмотрела на него.
— Ты звонил, — сказала она. Не вопрос.
— Звонил.
— И что теперь?
Он снял куртку. Повесил на крючок — тот самый, который она просила купить три года, а он всё откладывал, и купил в итоге в прошлом январе, простой металлический крючок за двести рублей, и она тогда сказала: ну наконец-то, — и засмеялась.
— Не знаю, — сказал он. — Наверное, попросят уйти.
Она молчала секунду. Две.
— Ты правильно сделал, — сказала она.
— Может быть.
— Не может быть. Правильно.
Он прошёл на кухню. Сел. На столе стояла его кружка — та, которую он возил с собой с прошлой работы, с отколотой ручкой, которую он приклеил сам и которая держалась уже восемь лет. Жена налила чай.
Он взял кружку. Подержал. Поставил.
За окном был обычный вечер. Октябрь, фонари, машины внизу. Завтра будет разговор с директором. Потом — что-то ещё. Он не знал что именно.
Но партия стояла на распределительном центре. Не в магазинах.
Он выпил чай.