Моя мама разговаривала со всеми на вы, даже с коровами. Это и стало роковой ошибкой.
Не помню почему, но в тот жаркий июльский день корова осталась дома. Дед с бабкой загрузились в телегу, запряжённую старой кобылой, и умотали по делам в колхоз. На хозяйстве оставили нас с Людкой, а сторожить девочек доверили моей маме, которая на недельку вырвалась из Москвы проведать дочку.
Мне десять. Я в деревне впервые. Длинная, тощая, вечно витаю в облаках. Незнакомых жуков и гусениц обхожу стороной.
Людке на год меньше. Она - моя двоюродная. Крепкая, коренастая, с большими, как у коровы, карими глазами. Пасётся тут не первое лето — каждый кустик знает.
Деревня, затерявшаяся среди бесконечных лугов и полей Смоленщины, состояла из тринадцати кособоких домишек, обросших на задах хлипкими сараями для скотины и шаткими уличными туалетами.
Именно за таким туалетом, в кустах смородины в тот злополучный день и покуривала втихаря от нас моя мама.
Людка дрыхла на печке. Я что-то читала.
Солнце палило во всю июльскую дурь. Даже мухи затихли и мирно дремали на заляпанном ими же окне. Ничего не предвещало грозы.
И вдруг небо раскололось пополам.
В образовавшуюся трещину ливануло так, будто где-то наверху прорвало трубу. А сантехник, который прошляпил аварию, так грохнул кулаком по столу со злости, что дом, сарай и хлев, казалось, подпрыгнули на своих местах.
Вместе с хлевом подпрыгнула и корова. И заполошно заорала на всю деревню:
— Землятресение! Выпустите меня отсюда!
Не дождавшись помощи, боднула хилую дверь — и та распахнулась. Воля, правда, оказалась не менее страшной. Поэтому корова решила бежать. Куда глаза глядят. А глядели они куда-то вдаль, за деревню.
Мама, бросив сигарету, поняла: ситуацию надо спасать, и вернуть беглянку на законное место.
Геройски выскочила прямо перед коровьим носом и замахала на ту руками.
Корова жестов не оценила. Опустила голову рогами вперёд и направилась прямо на стоящую перед ней странную женщину.
— Коровка, милая, вернись, пожалуйста, домой, — уговаривала мама, отпрыгивая в сторону. — Куда же ты бежишь? Там опасно, там волки…
Но корова уже неслась по дороге, не обращая внимания на увещевания.
А мама, теряя шлёпки, бежала за ней по лужам и грязи:
— Бурёнка, или как там тебя, вернись, кому говорю!
Очумевшее животное под грохот канонады и проливной дождь уже мчалась галопом навстречу приключениям.
— Что случилось? — сладко зевнув, спросила Людка.
— Кажется, мы потеряли корову, — сказала я, выглядывая в окно. — А возможно, и мою маму.
Людка одним прыжком оказалась на улице и рванула вслед. По пути успела схватить длиннющий дрын.
Босиком по лужам догнала очумевшую от грозы и маминых речей корову и встала у неё на пути.
— Милка, мать твою! Ах ты ж… — заорала Людка.
Таких слов я не слышала никогда. Хотя за месяц в деревне уже слегка прокачалась. Тут матерились все, невзирая на возраст.
Я, конечно, тоже пополнила словарный запас: узнала, что свёклу тут называют бурак, а шкаф — шифоньером.
Но столько ёмких определений для хулиганки-коровы за несколько секунд ни за что бы не сформулировала.
Корова сразу всё поняла. Остановилась и успокоилась.
Под чутким Людкиным руководством развернулась и побрела обратно в хлев.
Побег из Шоушенка не состоялся.
Через час выглянуло солнце.
На двор из подъехавшей телеги грузно вывалилась бабка — а у нас тишина и порядок.
Корова Милка мирно дожёвывает сено в хлеву.
Мы как ни в чём не бывало пьём чай с привезёнными мамой из Москвы сухариками.
— Добрый день, Анна Ивановна, — говорит мама. — У нас всё хорошо, без приключений. Вот чай пьём. Хотите?
— Люд, — шепчу я, наклонившись к сестре, — а можешь мне эти слова на бумажке написать? А то я не запомнила. Так, на всякий случай.