Андрей Семёнович Лукьянов ехал по вызову как на казнь.
Не потому что боялся — за двадцать два года в водоканале он видел всякое. Боялся, что снова придётся смотреть человеку в лицо и делать вид, что это не он закрывает воду, а просто бумага, просто протокол, просто его работа.
Адрес он получил ещё в пятницу. Весь выходной пролежал листок на холодильнике, придавленный магнитом с видом Байкала, который они с женой не посетили ни разу.
Несанкционированное подключение. Улица Новосибирская, дом восемь, квартира тридцать один.
Восемь месяцев долга. Обход показал — вода идёт, счётчик молчит. Кто-то знал, что делает.
Он нажал кнопку звонка в понедельник в половину одиннадцатого. За дверью сразу стало шумно — не так, как шумит один человек. Так шумит стадо.
Открыла женщина лет тридцати пяти. Нет — моложе, просто выглядела так. Волосы забраны второпях, на плече — маленький, месяцев восемь, сопел и смотрел на Андрея Семёновича с нехорошим прищуром. За спиной женщины двое дрались молча, по-деловому, третий нёс через коридор таз, четвёртый — это уже была девочка, лет десяти — стояла и читала книгу, не поднимая глаз.
— Водоканал, — сказал Андрей Семёнович и предъявил удостоверение.
Женщина посмотрела на карточку спокойно. Не испугалась. Это его и насторожило.
— Заходите.
Её звали Марина. Он узнал это позже, из документов. Марина Игоревна Сташевская, тридцать два года, пятеро детей, муж в графе «отец» не значился ни в одном свидетельстве. Пособия, алименты — он потом просмотрел бумаги, которые она сама разложила перед ним на столе, — алименты от одного, и те с задержками.
В квартире было чисто. Это он отметил помимо воли. Не богато — линолеум пузырился у порога, обои в коридоре отходили треугольником — но чисто. На кухне пахло варёной гречкой.
— Вы знаете, зачем я пришёл, — сказал он.
— Знаю, — сказала она и поставила ребёнка на пол. Тот немедленно пополз к холодильнику.
— Подключение незаконное. Я обязан составить акт. Штраф — от пятнадцати тысяч. Долг — одиннадцать тысяч восемьсот.
— Я знаю.
— Воду придётся перекрыть до погашения задолженности.
— Я знаю.
Она не плакала. Не просила. Это было хуже всего.
— Кто делал подключение? — спросил он, уже понимая, что ответа не будет.
— Сосед помог. Он уехал. Не знаю куда.
Андрей Семёнович сел за стол — она жестом предложила — и открыл планшет. Стандартный акт, он заполнял такие сотни раз. Адрес, дата, характер нарушения, подпись.
Девочка с книгой появилась в дверях кухни. Смотрела не на него — на мать.
— Нам воду закроют? — спросила она.
— Иди, Наташ, — сказала мать.
— Нам воду закроют? — повторила девочка, уже глядя на Андрея Семёновича прямо, без смущения.
Он не ответил. Уткнулся в планшет.
За те восемь месяцев, что Марина Сташевская не платила, водоканал не отключал воду — потому что подключение было скрытым и долго никто не замечал. Она не воровала нагло. Она тихо надеялась, что как-нибудь выровняется.
Он это понял, когда увидел, что она достала с полки папку. Внутри — квитанции. Все восемь месяцев — она откладывала их, подписанные, с суммами, которые не платила. Как будто коллекционировала долг.
— Вот, — сказала она. — Видите — я считала. Хотела разом отдать, когда накопится.
— Накопилось? — спросил он.
— Нет.
Он заполнил акт. Нарушение зафиксировано, это его обязанность. Планшет лежал перед ним. Оставалось нажать «отправить» — и дальше система сама: штраф, предписание, перекрытие.
Малыш добрался до холодильника и теперь стучал по нему ладошкой, радостно.
Андрей Семёнович не нажал.
— Есть кто-то, кто может заплатить? Родители, родственники?
— Мама умерла в марте. Папа — не знаю где.
— Социальная служба?
— Я подала заявку. Сказали — очередь четыре месяца.
Он встал. Прошёл в коридор, нашёл распределительный шкаф — она не прятала, не закрывала. Посмотрел на подключение. Сделано было, надо сказать, аккуратно. Сосед знал дело.
Стоя там, в тесном коридоре, он вспомнил Виктора Палыча — своего первого начальника. Тот говорил: «Андрюша, у нас не социальная служба. Наше дело — трубы». Виктор Палыч вышел на пенсию семь лет назад и разводил помидоры на шести сотках. Хорошо ему.
Андрей Семёнович вернулся на кухню.
— Акт я составил, — сказал он. — Отправлю в пятницу.
Марина посмотрела на него без понимания.
— Это значит — у вас четыре дня. Позвоните в собес, в районный штаб многодетных — они иногда дают экстренные выплаты. Вот телефон. — Он написал на обороте своей визитки. — Скажите, что инспектор Лукьянов рекомендовал обратиться срочно. Меня там знают.
— А потом?
— Потом будет потом.
Он уходил, и в спину ему смотрела девочка с книгой. Он не обернулся.
В машине он сидел десять минут, не заводя двигатель.
Коллега Женя — молодой, пришёл два года назад с юридического — говорил, что Лукьянов слишком мягкий. «Семёныч, они тебя используют. Показывают детей, и ты таешь». Женя был не злой. Просто ещё не понял, что разница между «мягким» и «человеком» — принципиальная.
Андрей Семёнович завёл машину.
Он заехал на склад. У них там лежали списанные, но вполне живые счётчики — меняли в прошлом году по программе. Он взял один. Формально — для замены в другом адресе. Записал в журнале адрес на Садовой, там действительно надо было поменять.
Потом заехал в хозмаг. Купил два хомута, кусок трубы, фум-ленту. На свои.
Это было некрасиво. Он понимал. Если Женя узнает — скажет: злоупотребление. Если начальник Рогозин узнает — будет разговор.
Но в пятницу он отправил акт. Подключение — незаконное, нарушение зафиксировано, предписание об устранении выдано.
Устранено было во вторник. Им же.
Он приехал в половину девятого утра, пока дети были в школе. Марина открыла сразу, как будто ждала.
— Я не просила, — сказала она.
— Знаю.
— Зачем вы?
Он не ответил. Разложил инструменты на газете в коридоре. Демонтировал самодельное подключение — аккуратно, чтобы не повредить стояк. Поставил счётчик. Нормально, по всем правилам, опломбировал.
Она стояла в дверях и смотрела.
— Долг, — сказал он, не оборачиваясь. — Я договорился о рассрочке. Двенадцать месяцев. Восемьсот в месяц. Бумагу пришлют на почту.
— Почему вы это делаете?
Он собрал инструменты. Встал. Посмотрел на неё.
— У меня дочь. Двадцать восемь лет. Живёт в Екатеринбурге. Одна.
Марина молчала.
— Я просто так думаю иногда.
Это была неправда — не в том смысле, что он врал. В том смысле, что это было не главное. Главное он не умел формулировать. Что-то про трубы и про то, что вода должна течь — везде, без исключений. Что-то про то, что нельзя жить в городе и делать вид, что за стенами ничего нет.
Виктор Палыч говорил: наше дело — трубы.
Ну и хорошо. Трубы так трубы.
В апреле, уже после того как снег сошёл, он ехал мимо Новосибирской и увидел девочку — ту, с книгой. Она шла с двумя пакетами из магазина, очень серьёзная, смотрела под ноги.
Он не остановился. Просто отметил: идёт. Значит, всё нормально.
Включил радио. Передавали что-то про коммунальные тарифы, про реформу, про то, что население не платит. Он убавил звук.
До следующего вызова было двадцать минут.
За окном заканчивалась улица, начинался проспект — широкий, серый, с лужами по краям, в которых отражалось небо. Небо было обычное. Апрельское.
Андрей Семёнович ехал и думал ни о чём.