Антон швырнул куртку на диван, запихнул в сумку футболки и носки прямо из сушилки, даже не свернув.
— Всё, я к матери. Поплачь тут без меня, может, мозги встанут на место.
Дверь хлопнула так, что задрожала рамка с фотографией на стене.
Я стояла на кухне с тряпкой в руке. На плите остывал борщ, который он не стал доедать, потому что "слишком много сметаны". Из-за сметаны всё и началось.
Телефон лежал на столе. Экран тёмный, беззвучный.
Я подумала, что надо бы вытереть плиту. Красные брызги от борща засохнут, потом не отмоешь.
Вытерла. Убрала кастрюлю в холодильник. Помыла его тарелку, хотя он всегда оставлял посуду в раковине — "потом домою".
В квартире стало тихо. Странно тихо. Не было его покашливания, скрипа кресла, звука телевизора, который он включал сразу, как приходил с работы.
Я села на диван и посмотрела в окно. Уже темнело. Во дворе горели фонари.
Телефон молчал.
Первые три дня я ждала звонка. Не признаюсь, но ждала. Антон всегда так делал: уезжал к маме после ссор, дулся день-два, потом звонил. Говорил, что соскучился. Я говорила, что тоже. Он возвращался. Всё повторялось заново.
На четвёртый день я переставила мебель в гостиной.
Просто встала утром, посмотрела на его кресло — массивное, тёмно-коричневое, которое он выбирал три часа в магазине. Оно стояло прямо напротив телевизора, занимая половину комнаты.
Я сдвинула его к стене. Поставила торшер. Журнальный столик передвинула к окну.
Комната сразу стала светлее. Больше воздуха.
В спальне я убрала его стопки журналов с тумбочки. Про рыбалку, которой он не занимался лет пять, но журналы продолжал покупать. Сложила в коробку, коробку — на балкон.
На освободившееся место поставила свою лампу и книги.
Телефон молчал шестой день.
Я записалась в бассейн. Давно хотела, но Антон морщился: "Зачем тебе, ты и так нормально выглядишь". Нормально — это его высшая похвала.
Плавала по вечерам. Приходила домой уставшая, с мокрыми волосами и лёгкостью в теле.
Квартира встречала тишиной и чистотой. Никаких носков на полу, грязных кружек,包хлебных крошек на диване.
На девятый день Антон написал смску. Не позвонил — написал.
"Как дела?"
Два слова. Я смотрела на экран и не знала, что ответить.
Написала: "Нормально".
Он не ответил.
На одиннадцатый день я вспомнила, что давно хотела покрасить стену в спальне. Антон был против: "Зачем, обои же недавно клеили". Недавно — это восемь лет назад, когда мы только въехали.
Купила краску. Серо-голубую, спокойную. Покрасила стену за кроватью за один вечер.
Запах краски выветривался двое суток. Я спала с открытым окном, укутавшись в одеяло. Просыпалась и первым делом смотрела на эту стену — свежую, новую, мою.
На тринадцатый день позвонила его мать.
— Таня, ну что вы там? Антон весь извёлся.
— Ничего мы. Я в порядке.
— Он ждёт, что ты позвонишь. Ну хоть что-то скажи.
— Светлана Петровна, он уехал сам. Пусть сам и решает.
Она вздохнула тяжело и положила трубку.
Вечером я сидела у окна с чаем. В бассейне сегодня была особенно тёплая вода. Мышцы приятно ныли.
В дверь позвонили.
Я открыла. Антон стоял с той же сумкой, помятой, в расстёгнутой куртке.
— Привет, — сказал он.
Я кивнула.
Он зашёл, огляделся. Остановился посреди гостиной, разглядывая переставленную мебель.
— Ты… что тут сделала?
— Переставила. Светлее стало.
Он прошёл в спальню. Замер у крашеной стены.
— И это зачем?
— Хотела. Давно хотела.
Антон поставил сумку на пол. Сел на кровать. Молчал минуты две, просто сидел и смотрел в стену.
— Ты даже не позвонила, — сказал он наконец. — Ни разу.
— А зачем?
— Как зачем? Я же уехал.
— Ты сам уехал. Сам и вернулся.
Он потёр лицо ладонями. Выглядел уставшим. У матери он всегда плохо спал — она включала телевизор на ночь.
— Ты что, не скучала совсем?
Я села рядом. Посмотрела на него внимательно, честно.
— Скучала, — сказала я. — Но мне было хорошо.
Он вздрогнул, будто я его ударила.
Мы сидели рядом в тишине. За окном гудели машины. Соседи сверху двигали стулья.
— Я думал, ты будешь звонить, — повторил он тише. — Просить вернуться.
— Я не буду просить тебя быть со мной, Антон.
Он кивнул. Медленно, обречённо.
Встал, взял сумку. Достал оттуда помятые футболки, понёс в ванную. Я услышала, как он открыл стиральную машину.
Потом он вернулся на кухню. Открыл холодильник, увидел борщ в кастрюле.
— Можно я доем? — спросил он.
— Конечно.
Он разогрел, сел за стол. Ел молча. Я заварила себе чай.
— Сметаны нормально? — спросила я.
— Нормально, — он поднял глаза. — Вкусно.
В его комнате — теперь я думала "его комната", а не "наша" — он долго ворочался. Потом затих.
Я лежала и смотрела на серо-голубую стену. Завтра снова бассейн.
Утром Антон ушёл на работу раньше обычного. Поцеловал меня в щёку, как всегда, но как-то неуверенно.
Я осталась допивать кофе. На столе лежал его телефон — забыл. Экран загорелся от сообщения. Я не читала, но увидела имя: мама.
Вечером он пришёл усталый. Разулся в прихожей, посмотрел на своё кресло у стены.
— Можно я его обратно поставлю?
— Можно, — сказала я. — Но тогда подвинь вон туда, к боковой стене. Чтобы свет от окна не загораживало.
Он кивнул и передвинул. Сел, попробовал.
— Даже удобнее, — признал он.
Мы ужинали вместе. Антон рассказывал про работу. Я слушала вполуха, думала о своём.
— Ты завтра в бассейн? — спросил он.
— Да.
— А можно я с тобой? Давно не плавал.
Я посмотрела на него удивлённо.
— Ты же говорил, что бассейны — трата времени.
Он пожал плечами.
— Может, я ошибался.
Мы ходили в бассейн вместе три раза. Он плавал в соседней дорожке, неуклюже, отвыкший. Но старался.
Потом перестал. Сказал, что устаёт на работе. Я продолжала ходить одна.
Серо-голубая стена осталась. Антон даже повесил на неё картину — морской пейзаж, который я присмотрела в магазине.
Мебель больше не переставляли.
Но что-то изменилось. Тонко, почти незаметно. Он стал спрашивать, прежде чем принимать решения. Я стала меньше ждать, что он угадает мои желания.
Мы научились жить рядом по-другому. Не как раньше, когда я подстраивалась под его ритм. И не как в те две недели, когда мне было хорошо одной.
Где-то посередине. Там, где обоим дышится свободнее.
Его носки всё ещё иногда валяются на полу. Я всё ещё иногда раздражаюсь. Он всё ещё иногда уезжает к матери — но теперь предупреждает и возвращается на следующий день.
А я знаю, что если он уедет снова, я не побегу за ним. Просто потому, что мне есть чем заполнить тишину.
Интересно, понимает ли он это?
Свекровь до сих пор обижена — говорит подругам, что я "отбила сына от семьи". Его сестра перестала заходить в гости, считает меня холодной. Зато моя мама, узнав про эти две недели, только усмехнулась: "Наконец-то ты перестала бегать за ним с платочком".