— Ты серьёзно? — Катя смотрела на телефон, не веря своим глазам. — Он прислал это?
— Прочитай вслух, — сказала подруга Вера, не отрываясь от руля.
— «Раз ты так решила — скатертью дорога. Только знай: второго такого не найдёшь». — Катя опустила телефон на колени. — Это он мне желает счастья.
— Счастья тебе — что избавилась.
— Я понимаю. — Катя смотрела в окно на мелькающие за стеклом деревья. — Просто три года, Вер. Три года.
— Три года — это не срок, чтобы терпеть таких людей.
Катя не ответила. Она думала не о Стасе. Она думала о том, как три часа назад стояла в прихожей своей квартиры и наблюдала, как его мама — Инна Леонидовна, всегда такая чудесная, такая «я вам как своя» — объясняла, почему Катина семья должна оплатить ремонт на их даче.
Потому что «вы же теперь родня».
Давайте сначала.
Катерина Лузина была человеком, которому говорили «ты слишком хорошая». Обычно это звучало как комплимент. Обычно это было диагнозом.
Она выросла в семье, где принято было делиться, уступать и не создавать лишних конфликтов. Мама говорила: «Катюш, ну зачем ругаться? Лучше уступи». Папа — человек тихий и мастеровой — молча чинил всё, что ломалось, и никогда не просил за это денег.
Катя работала технологом на мебельном производстве. Дело любила — умела читать чертежи, знала породы дерева наизусть, могла на глаз определить, где соединение даст трещину.
В людях такое определять получалось хуже.
Со Стасом Беловым они познакомились на дне рождения общих знакомых. Он был красивым, разговорчивым, умел рассказывать истории так, что все за столом смеялись. Первые месяцы Катя не могла поверить, что ей так повезло.
Потом везение начало приобретать странные очертания.
Первый раз она насторожилась примерно через полгода.
Стас позвонил в обед — весёлый, возбуждённый.
— Кать, слушай, мама говорит, что у твоего папы есть столярный инструмент. Ему не жалко дать нам на выходные? Нам полочку повесить надо на даче.
— Инструмент папин рабочий, Стас. Он им зарабатывает.
— Ну так мы вернём! На что обижаться-то?
Папа дал. Инструмент вернули через три недели, один рубанок — с погнутым лезвием.
— Ну, бывает, — сказал Стас. — Ты скажи, сколько новый стоит, мы возместим.
Не возместили. Катя не напомнила. Мама сказала: «Катюш, ну зачем ругаться».
Второй раз насторожилась на Новый год. Они отмечали у Стасовых родителей — большой компанией, шумно. Инна Леонидовна накрыла стол, а потом за десертом мягко, улыбаясь, сообщила, что «молодые, конечно, возьмут на себя расходы за вторую половину стола» — она же старалась, готовила, а продукты нынче такие дорогие.
Катя отдала. Стас пожал плечами: «Мама так привыкла, не обращай внимания».
Третий раз — когда Инна Леонидовна попросила Катиного папу починить забор на даче. Просто так, по-свойски. Папа поехал, провозился день, вернулся усталый. Никто не предложил даже бензин оплатить.
— Пап, ты мог отказаться, — сказала Катя.
— Не мог, — ответил он. — Люди же попросили.
Стас сделал предложение в мае.
Катя сказала «да» — и почувствовала одновременно радость и что-то похожее на тревогу. Она списала тревогу на волнение.
Начали готовиться к свадьбе.
Именно здесь Инна Леонидовна раскрылась в полную силу.
Список гостей со стороны Стаса вырос до сорока человек. Со стороны Кати было двенадцать. Платила за банкет, по договорённости, каждая семья за своих.
— Но, Катюш, — мягко сказала Инна Леонидовна при встрече, — у нас же так получается непропорционально. Может, ваша семья немного добавит? Неловко как-то — стол один, а вклад разный.
— Инна Леонидовна, гостей у вас в четыре раза больше.
— Ну, это же наша большая семья! Мы же не виноваты, что у вас родственников меньше.
Катин папа — Фёдор Иванович, тихий человек с мозолистыми руками — выслушал это, помолчал и сказал:
— Хорошо. Добавим.
Катя ночью не спала. Лежала и смотрела в потолок.
Утром позвонила Вере.
— Вер, мне кажется, что-то не так.
— Тебе не кажется, — сказала Вера.
Развязка пришла за три недели до свадьбы.
Инна Леонидовна позвонила Кате в четверг утром — голос тёплый, домашний.
— Катюша, дорогая. Я хотела с тобой поговорить об одном деле. Ты не могла бы заехать сегодня вечером? Стаса не будет, он на работе допоздна. Поговорим по-женски.
Катя приехала.
На кухне стоял чай, лежало домашнее печенье. Инна Леонидовна сидела с видом человека, который собирается сказать что-то важное и немного тяжёлое.
— Катюш, ты знаешь, что на даче у нас давно нужен ремонт. Крыльцо совсем прогнило, веранду перетянуть надо, да и внутри кое-что. Мы со Стасом посчитали — выходит тысяч двести пятьдесят, если нормально.
— Понятно, — осторожно сказала Катя.
— Мы подумали — ваш папа же строитель по сути. И связи у него. Может, он возьмётся? По-семейному, конечно. Мы бы материалы взяли на себя.
Катя поставила чашку.
— То есть папа должен сделать ремонт на вашей даче бесплатно?
— Ну зачем так грубо! — Инна Леонидовна слегка обиделась. — По-семейному. Вы же скоро родня.
— Мы ещё не родня.
— Катюша, через три недели свадьба.
— Инна Леонидовна, у папы бригада. Люди. Они получают зарплату. Я не могу просить его работать бесплатно.
— Ну, не совсем бесплатно — мы же материалы.
— Материалы — это треть стоимости. Работа — две трети.
Инна Леонидовна смотрела на неё с видом человека, которого незаслуженно обидели.
— Ты знаешь, Катя, я думала, ты другая. Стас говорил — добрая, отзывчивая. А ты вот как.
— Я добрая, — сказала Катя. — Но доброта — не то же самое, что бесплатная рабочая сила.
Она встала, попрощалась и уехала.
В машине позвонил Стас.
— Мама говорит, ты её расстроила.
— Стас, твоя мама попросила папу сделать ремонт на даче бесплатно.
— Ну, не совсем бесплатно. По-семейному.
— Это одно и то же.
— Кать, ну что за мелочность? Это же не чужие люди!
— Мы ещё не женаты.
— Через три недели поженимся — и что, тогда ты согласишься?
— Нет, — сказала Катя. — Не соглашусь. Никогда.
Пауза.
— Знаешь что, — голос Стаса стал другим — холоднее, — ты всегда так. Чуть что — в отказ. Мама старается, хочет, чтобы всё было по-семейному, а ты...
— Стас, я еду домой. Нам надо поговорить завтра.
— Можем прямо сейчас.
— Завтра, — повторила Катя и нажала отбой.
Ночью она не спала.
Перебирала в памяти три года — как плёнку, кадр за кадром. Рубанок с погнутым лезвием. Новогодний стол. Папа, который провёл день на чужом заборе. Сорок гостей, за которых доплатила Катина семья. И теперь — дача.
К утру она поняла: это не будет последним разом. Это вообще никогда не кончится. Просто после свадьбы «по-семейному» станет ещё более законным аргументом.
Она позвонила папе в семь утра.
— Пап, прости, что рано. Можешь приехать?
Папа приехал через сорок минут — с термосом кофе и без лишних вопросов.
Они сидели на кухне, и Катя рассказала всё. Не только про дачу — всё, с самого начала. Рубанок, Новый год, забор.
Папа слушал молча. Потом сказал:
— Я знал.
— Почему не говорил?
— Ты же любила его.
— Пап...
— Ты не любишь его больше?
Катя подумала. По-настоящему подумала.
— Не знаю. Наверное, я любила того, кем он казался. А не того, кто он есть.
Папа кивнул.
— Что делать будешь?
— Не знаю ещё. Но замуж за него не пойду. Это я знаю точно.
Стас приехал сам — в обед, без звонка.
Катя открыла дверь. Он стоял на пороге в куртке, руки в карманах, и смотрел на неё с выражением человека, который пришёл ставить условия.
— Мама звонила. Говорит, ты её обидела.
— Я знаю, что она говорит.
— Кать, ну что за театр? Три недели до свадьбы, гости приглашены, платье куплено...
— Стас, зайди.
Он зашёл. Сел на диван — не спросив, просто сел.
— Я хочу спросить тебя напрямую, — сказала Катя. — За три года твоя мама попросила моего папу об услугах четыре раза. Ни разу не заплатила. Ни разу не поблагодарила нормально. Ты это видел?
— Ну, она так воспринимает — по-родственному...
— Стас, мы не были родственниками. Мы с тобой не женаты.
— Ну, скоро будем.
— Нет, — сказала Катя. — Не будем.
Тишина.
Стас смотрел на неё несколько секунд. Потом в его взгляде что-то переключилось — обиженное, детское.
— Ты серьёзно.
— Абсолютно.
— Из-за дачи?
— Из-за трёх лет. Дача — просто последнее.
Он встал. Застегнул куртку — медленно, демонстративно.
— Ты пожалеешь, Кать. Второго такого не найдёшь.
— Надеюсь, — сказала она.
Вера отвезла её к маме — туда, в дом, где прошло детство, где на подоконнике стоят бабушкины герани и пахнет пирогами.
Мама встретила без вопросов — просто обняла в прихожей.
— Я всё знаю, — сказала мама. — Папа позвонил.
— И что ты думаешь?
— Думаю, что ты молодец.
— А платье?
Мама усмехнулась.
— Платье найдём куда пристроить.
Вечером пришёл Митя.
Дмитрий Краснов появился в Катиной жизни давно — так давно, что она уже не помнила, когда его не было. Он жил через два дома, учился с ней в одной школе, потом поступил в строительный. Работал сейчас прорабом у папы — пришёл сам, три года назад, сказал: «Фёдор Иваныч, возьмите, я работаю хорошо».
И работал. Действительно хорошо.
Митя был из тех людей, которые не говорят много. Зато когда говорят — по делу. И руки у него были такие же, как у папы, — умеющие.
Катя всегда воспринимала его как часть пейзажа. Он был — и был. Как дом через два, как запах пирогов, как герани на подоконнике.
Он вошёл с улицы, поздоровался с мамой, поставил на стол банку мёда.
— С пасеки привезли, — объяснил он. — Настоящий.
Потом сел напротив Кати и спросил просто:
— Как ты?
— Нормально, — сказала она.
— Врёшь.
— Да. Вру.
Они помолчали.
— Папа рассказал, — сказал Митя. — Про дачу. Про всё.
— И что?
— И то, что ты правильно сделала.
— Легко говорить.
— Нелегко. — Он посмотрел на неё. — Я знаю, что нелегко.
Катя смотрела на него — на его спокойное лицо, на руки с мозолями, на то, как он держит чашку — обеими ладонями, как всегда.
И вдруг подумала: как много лет она смотрела мимо него.
— Мить, — сказала она, — а ты почему не женишься?
Он чуть улыбнулся.
— Жду.
— Чего ждёшь?
— Тебя.
Катя уставилась на него.
— Что?
— Катя. Ты серьёзно не знала?
— Я... — Она осеклась. — Нет. Не знала.
— Все знали. Твоя мама, папа, Вера. Все, кроме тебя.
— Почему ты не говорил?
— Потому что ты была занята, — просто сказал он. — Зачем мешать?
Катя долго смотрела на него. За окном темнело, мама гремела на кухне посудой, в доме пахло пирогами.
— Митя, — сказала она наконец, — я только что разорвала помолвку.
— Я знаю.
— Мне надо время.
— Я никуда не тороплюсь.
— Ты не обидишься, если я скажу, что мне надо подумать?
— Нет, — сказал он. — Думай.
Она думала две недели.
Отменяла гостей — неприятно, но не так страшно, как казалось. Возвращала подарки. Разбиралась с залом — там часть суммы удалось вернуть.
Стас написал ещё раз — то злой, то жалостливый. Катя отвечала коротко. Потом перестала отвечать.
Инна Леонидовна не написала ни разу. Это было красноречиво.
Папа работал молча, как всегда. Однажды вечером, когда они сидели вдвоём, сказал:
— Митька хороший парень.
— Пап.
— Я ничего. Просто говорю.
В конце второй недели Катя позвонила Мите сама.
— Ты свободен в субботу?
— Свободен.
— Хочу показать тебе кое-что.
— Что?
— Увидишь.
В субботу она привезла его к себе и достала из шкафа свадебное платье.
— Красивое, — сказал он.
— Жалко было бы, если пропадёт, — сказала Катя.
— Не пропадёт.
Они смотрели друг на друга.
— Мить, — сказала она, — ты помнишь, что говорил — что ждёшь?
— Помню.
— Ты ещё ждёшь?
Он улыбнулся — не широко, но по-настоящему.
— Всегда ждал.
Катя сделала шаг к нему.
За окном был обычный субботний день — ничего особенного, просто солнце и двор, и где-то кричали дети. И платье висело на вешалке и никуда не собиралось пропадать.
Потому что всё нужное было уже рядом. Просто она смотрела мимо.
Свадьба у них была осенью.
Скромная — человек двадцать, только близкие. Без лишнего пафоса.
Папа вёл Катю к алтарю и чуть сжал её руку перед дверью.
— Не жалеешь? — тихо спросил он.
— Ни капли, — сказала она.
И это было правдой.