Она увидела его в коридоре ещё до того, как он вошёл в кабинет. Узнала по походке — вразвалочку, руки в карманах, как будто зашёл за справкой, а не потому что приспичило. Восемь месяцев. Она помнила точно — восьмое марта было за три дня до того приёма, она тогда ещё думала: вот подарок себе, смена на двенадцать часов.
— Ну вот я, — сказал он с порога. — Пришёл.
Анна Сергеевна не ответила сразу. Открыла карту. Михаил Петрович Рогов, шестьдесят один год, пенсионер, бывший слесарь. Камни в желчном. Направление она выписала восьмого марта — плановая лапароскопия, ничего страшного, три дня в стационаре, потом домой.
— Садитесь, — сказала она.
Он сел, положил кепку на колено, огляделся по кабинету так, как люди осматриваются в чужом жилье — без интереса, но чтобы куда-то смотреть.
— Огород замотал, — сказал он. — Потом дочка приезжала. Потом одно, другое. Вы же знаете, как оно бывает.
Анна Сергеевна знала. Именно поэтому она ничего не сказала.
Ей было сорок четыре года. Двадцать из них — участковым терапевтом в поликлинике на Садовой. Кабинет двести семь, окно на мусорные баки, очередь с восьми утра. За эти двадцать лет она выучила наизусть всё, что люди говорят, когда не приходят вовремя: огород, дети, некогда, само пройдёт, думал — обойдётся, думала — это не серьёзно. Она выучила это так же хорошо, как таблицу умножения, и так же перестала этому удивляться.
Но злость — она никуда не делась. Просто стала тихой.
— Раздевайтесь, — сказала она. — Посмотрим, что там у вас.
Он разделся медленно, кряхтя. Живот был твёрдый с правой стороны, при пальпации он дёрнулся и зашипел сквозь зубы.
— Больно?
— Терпимо.
Она отошла к столу, записала. Потом позвонила в регистратуру и попросила соединить с хирургическим отделением Первой городской.
Пока ждала ответа, он натягивал рубашку и говорил что-то про то, что жена велела идти ещё в июне, но он думал — подождёт. Анна Сергеевна слушала гудки в трубке и смотрела в окно на мусорные баки. На одном сидела ворона. Ворона смотрела в окно тоже.
В трубке ответили. Она объяснила коротко: пациент с желчнокаменной болезнью, восемь месяцев без операции, сейчас клиника острого холецистита, нужна госпитализация сегодня.
— Сегодня? — переспросил он, когда она положила трубку.
— Сегодня.
— Так я не готовился. Вещей нет, жена не знает.
— Позвоните жене.
Он помолчал. Покрутил кепку на колене.
— А может, завтра? Я завтра со всем подготовлюсь, приеду нормально.
Анна Сергеевна посмотрела на него. Шестьдесят один год. Руки в мозолях, ногти обломаны, загар до середины предплечья — садовый загар, полосой. Хороший, наверное, мужик. Огурцы выращивает, дочку любит, жену слушается с опозданием на восемь месяцев.
— Михаил Петрович, — сказала она ровно. — Если вы не ляжете сегодня, завтра вас могут привезти на скорой. И тогда это будет уже не плановая операция. Вы понимаете разницу?
Он понял. По тому, как он перестал крутить кепку.
— Ну и дела, — сказал он тихо. Не ей. Себе.
Анна Сергеевна начала печатать направление. Руки работали сами — имя, дата, диагноз, подпись, печать. Она делала это тысячу раз. Наверное, больше.
За стеной, в коридоре, кто-то кашлял. Очередь ждала. После Рогова у неё было ещё девять человек, потом надо было дописать отчёт за квартал, потом забрать дочку из секции в шесть.
Она оторвала направление, протянула ему.
— Вот. Едете прямо сейчас. Там вас ждут.
Он взял бумагу. Посмотрел на неё как на что-то, что не вполне понимает.
— Вы сердитесь?
Она убрала карту в стопку.
— Следующий, — сказала она в сторону двери.
Он встал, надел кепку. В дверях остановился.
— Я тогда думал — само рассосётся. Камни же бывают, рассасываются.
— Желчные не рассасываются, — сказала она. — Идите, Михаил Петрович.
Он ушёл. В кабинет вошла женщина с ребёнком. Анна Сергеевна улыбнулась ребёнку, взяла новую карту.
В окне ворона всё сидела на баке.
Вечером, когда очередь наконец кончилась и коридор опустел, она ещё час дописывала отчёт. Цифры не сходились — в поликлинике всегда что-то не сходилось. Она пила холодный чай и перебивала одну цифру другой.
В половине седьмого позвонила медсестра из Первой городской — Тамара, они учились вместе, иногда перезванивались.
— Твой Рогов поступил, — сказала Тамара. — Повезло ему. Хирург говорит — ещё день-два, и перитонит.
Анна Сергеевна записала это в карту. Поставила дату.
— Как он?
— Ворчит. Говорит, что огурцы не дополил.
Она засмеялась. Неожиданно для себя — коротко, устало, но засмеялась.
— Ладно, — сказала Тамара. — Ты домой-то едешь?
— Еду.
Она собрала сумку. Выключила свет. В темноте кабинет стал просто комнатой — стол, стул, окно. За окном уже ничего не было видно, только фонарь и жёлтый круг под ним.
В коридоре она прошла мимо доски объявлений. Там висело расписание приёмов, памятка по диспансеризации и чей-то рисунок — наверное, ребёнок оставил, пока мама ждала очереди. Домик, солнце, дерево. Анна Сергеевна остановилась на секунду. Посмотрела.
Потом вышла на улицу.
Было уже прохладно. Она застегнула куртку и пошла к остановке. Через дорогу горел продуктовый, внутри двигались люди. Мимо проехал автобус — не её, следующий.
Она думала про Рогова и его огурцы. Про то, что он, наверное, сейчас лежит в палате и злится на судьбу, на камни, на всё — кроме себя. Так бывает. Почти всегда так бывает.
Она двадцать лет выписывала направления. Некоторые приходили вовремя, многие — нет. Некоторые не приходили больше никогда. Она помнила не всех, но помнила достаточно.
На остановке стояла старушка с авоськой и молодой парень в наушниках. Анна Сергеевна встала рядом. Парень покачивал головой в такт чему-то своему. Старушка смотрела на дорогу.
Подошёл автобус. Её.
Она зашла, нашла место у окна. За стеклом плыл город — магазины, деревья, люди с собаками, чья-то освещённая кухня на втором этаже. Обычный вечер. Такой же, как вчера. Такой же, как будет завтра.
Она достала телефон, написала дочке: выехала, буду через двадцать минут.
Дочка ответила сразу: ок, мам, я сварила макароны.
Анна Сергеевна убрала телефон. Прислонилась головой к холодному стеклу. Автобус качнулся на повороте.
За окном зажигались окна.