Директор Колесников смотрел не на него, а куда-то за окно — туда, где стояли три берёзы и ржавый забор базы. Акт лежал на столе уже третий день. Пётр Андреевич Сомов видел, что уголок первой страницы чуть заломился. Он сам клал этот акт. Он сам видел этот уголок — во вторник, потом в среду, потом сегодня.
— Борис Николаевич, — сказал Сомов, — прошло семьдесят два часа. По регламенту — трое суток максимум.
— Знаю, — ответил Колесников, не поворачиваясь.
— Тогда?
— Тогда я думаю. Это тоже работа, Пётр Андреевич. Дайте человеку подумать.
Сомову было сорок восемь лет, двадцать три из которых — в охране труда. Начинал на химзаводе в Перми, потом переехал, потом женился, потом развёлся, потом снова переехал. В этом городе жил восьмой год. Дочь Маша — шестнадцать, живёт с бывшей женой, видит его раз в две недели. Он платит алименты исправно, тридцать четыре тысячи в месяц, это почти половина оклада.
На стене в его кабинете висел плакат «Охрана труда — это не бумага. Это жизнь». Плакат дали на каком-то семинаре в две тысячи девятнадцатом. Сомов никогда не думал о нём специально. Он просто висел.
Несчастный случай произошёл четырнадцатого марта. Слесарь Виктор Зубов, сорок один год, поскользнулся на разлитом машинном масле у пресса номер шесть и упал на металлический поддон. Перелом лучевой кости, сильный ушиб бедра. В больнице провёл шестнадцать дней. Выписался с металлической пластиной в руке.
Сомов приехал на место в тот же день. Сфотографировал пятно масла, измерил, записал. Допросил свидетелей — двух станочников и мастера смены Горелова. Запросил журналы уборки, графики ТО оборудования, акты предыдущих проверок.
Всё сошлось в одну точку: масло вытекало из пресса три недели. В журнале уборки — пусто. Ответственный за обслуживание пресса — механик Дятлов — сделал запись об утечке ещё первого марта. Под записью стояла подпись. Рядом — графа «Устранено». Пустая.
Вина работодателя была очевидной, как пятно на полу.
Акт Сомов написал за два дня. Двадцать две страницы. Выводы — в конце, курсивом, без украшений: халатность при организации технического обслуживания оборудования, нарушение регламента уборки производственных помещений, отсутствие контроля со стороны мастера смены и руководства участка.
Двадцать второго марта он положил акт на стол к Колесникову. Попросил подписать в течение трёх суток.
Сейчас был вечер двадцать пятого.
— Борис Николаевич, — снова сказал Сомов, — если вы не подпишете сегодня, я обязан уведомить трудовую инспекцию об уклонении от подписания.
Директор наконец повернулся.
— Пётр Андреевич, — произнёс он тихо и почти ласково, — вы понимаете, что этот акт означает для предприятия? Страховые выплаты, штрафы, проверки. ФСС придёт, роструд придёт. Мы сейчас на тендере в области, полтора миллиарда рублей. Один чёрный акт — и нас выкинут из конкурса.
— Слесарь Зубов работает с пластиной в руке.
— Зубов получит всё что положено. Я не говорю, что ему не заплатим. Я говорю, что формулировка — вина работодателя — это разные вещи. Можно написать иначе. Смягчить. Совместная вина. Или вообще несчастный случай без установленной причины.
Сомов посмотрел на него. Колесников не отвёл глаза. Он говорил это спокойно, как говорят о переносе совещания.
— Я не буду переписывать акт.
— Ваше право, — сказал директор и снова посмотрел в окно. — Ваше полное право.
В коридоре Сомова поймал Горелов — мастер смены, которого он допрашивал. Тридцать семь лет, трое детей, ипотека на квартиру в новостройке.
— Пётр Андреевич, можно слово?
— Можно.
— Вы понимаете, что если в акте напишут мою фамилию — мне конец? Меня уволят. Я тут двенадцать лет. Кредит до две тысячи тридцать второго. Жена не работает, она с детьми.
Сомов смотрел на него.
— Твоя фамилия там есть, — сказал он. — Как ответственного за контроль уборки. Это факт.
— Но можно же... можно же как-то. По-другому. Не так конкретно. Вы опытный человек. Вы знаете, как писать такие вещи, чтобы никто конкретно...
Голос у Горелова стал тихим, почти просящим. Он смотрел на Сомова так, как смотрят на последнюю дверь.
— Я знаю, как писать правду, — сказал Сомов.
Горелов кивнул. Отошёл. Не сказал ничего больше.
Сомов дошёл до своего кабинета, сел, долго смотрел на плакат. Потом встал, подошёл к окну. Во дворе курил Дятлов — механик, тот самый, который записал об утечке и ничего не сделал. Стоял, смотрел в телефон, выдыхал дым в холодный воздух. Непринуждённо. Как будто ничего не было.
На следующее утро Сомов пришёл к Колесникову снова.
Лёг бессонно. В три ночи встал, выпил воды, сидел на кухне. Думал о Горелове с его ипотекой. Думал о тендере на полтора миллиарда. Думал о том, что Маша через два года будет поступать в университет, и ему нужно будет помогать с деньгами. Думал о том, что в его отделе один он, никакого зама, никакой поддержки, и если его уволят — ну что, охрана труда, специальность редкая, другое место найдёт. Может быть. Наверное.
В семь утра он решил.
Он напишет, что причина — недостаточная организация работы. Общая формулировка. Не снимет ответственность с завода полностью, страховка всё равно сработает. Но не будет конкретных имён. Не будет слова «халатность». Зубов получит выплату, Горелов сохранит работу, тендер — тендером.
Он распечатал новую версию. Положил в папку. Поехал.
Когда он шёл по коридору, навстречу попался Зубов. Сомов не сразу его узнал — не видел после выписки. Зубов шёл медленно, правая рука в лёгком бандаже, и держал кружку левой. Когда он поднял её — поставить на подоконник — движение было неловким, заученным, как у человека, который разучился пользоваться правой рукой и теперь привыкает снова.
Зубов кивнул Сомову. Сомов кивнул в ответ.
Прошёл мимо.
Папка была у него под мышкой.
Он дошёл до кабинета Колесникова. Остановился у двери. Стоял секунд двадцать.
Потом повернулся и пошёл обратно — в свой кабинет.
Сел. Положил папку с новой версией в ящик стола. Достал оригинальный акт — второй экземпляр, который хранился у него. Открыл компьютер. Написал уведомление в государственную инспекцию труда по региону. Приложил акт. Написал, что подписание уклоняется третьи сутки. Написал адрес предприятия, ФИО директора, номер дела.
Потом остановился.
Не отправил.
Закрыл вкладку. Открыл снова. Снова закрыл.
Позвонил телефон. Номер незнакомый.
— Сомов, — сказал он.
— Пётр Андреевич, это Зубов. Виктор Зубов. Вы не против поговорить?
— Говорите.
— Я слышал, там с актом какие-то сложности. Мне в отделе кадров сказали, что подписание затягивается. Я хотел спросить — это нормально? Это так бывает?
Сомов помолчал.
— Не бывает, — сказал он.
— А что мне делать?
— Ничего. Это моя работа.
— Понял, — сказал Зубов. И немного помолчав: — Спасибо.
Колесников сам зашёл к нему к вечеру. Сел без приглашения. Закинул ногу на ногу.
— Пётр Андреевич, вы человек умный. Я вас уважаю. Давайте по-взрослому. Акт подпишем. Но с вашей редакцией — сами понимаете. Внесите правки, которые я просил. Никто не пострадает. Зубов получит выплату, мы сохраним репутацию на тендере. Вы сохраните работу.
— Вы сказали «сохраните работу».
— Я ничего не имею в виду. Я говорю о реальности. У нас предприятие, у нас триста человек. Один несчастный случай не должен перечеркнуть трёхлетнюю работу.
— У Зубова пластина в руке.
— У Зубова будет компенсация. Хорошая. Я лично прослежу.
— Борис Николаевич, — сказал Сомов, — вы знаете, что масло вытекало три недели. Вы знаете, что это записано. Вы знаете, что никто ничего не сделал.
— Я знаю.
— И?
— И поэтому я прошу вас написать так, чтобы это можно было пережить.
Сомов посмотрел на него. Директору было около пятидесяти пяти. Лицо усталое, как у человека, который давно уже не решает — только управляет. Не злодей. Просто человек, у которого тендер на полтора миллиарда и триста сотрудников, и он не хочет, чтобы всё рухнуло из-за пятна масла у пресса номер шесть.
— Выйдите, пожалуйста, — сказал Сомов.
Колесников поднялся. У двери остановился.
— Подумайте до утра, — сказал он, почти мягко.
Ночью Сомов позвонил дочери. Маша взяла трубку удивлённо — он обычно звонил по субботам.
— Пап, всё хорошо?
— Всё хорошо. Просто хотел услышать.
— Ты чего?
— Ничего. Как ты?
— Нормально. Готовлюсь к физике. Пап, у тебя точно всё нормально?
— Да. Иди занимайся.
Он лежал после разговора и смотрел в потолок. Не в потолок даже — сквозь него. Думал о Горелове с ипотекой. Думал о Зубове с пластиной. Думал о папке в ящике с новой версией акта. Думал, что ничья жизнь после этого не изменится кардинально. Горелов, может, и не уволят — может, просто выговор. Зубов получит компенсацию в любом случае. Тендер — ну выиграют, ну хорошо, триста человек будут работать.
А потом он подумал о прессе номер шесть. О том, что запись в журнале была первого марта. О том, что между первым и четырнадцатым — тринадцать дней. О том, что следующий — не обязательно Зубов. Следующий может упасть иначе.
В шесть утра он встал. Умылся. Поехал на завод.
Пришёл раньше всех. Открыл компьютер. Открыл вкладку с уведомлением — ту, которую закрывал вчера.
Прочитал.
Нажал «Отправить».
Потом взял оригинальный акт — все двадцать две страницы — и пошёл к кабинету директора. Колесников ещё не пришёл. Сомов подождал в коридоре, стоя, двадцать минут. Когда директор появился — в пальто, с портфелем, с бумажным стаканом кофе — Сомов вышел ему навстречу.
— Доброе утро, Борис Николаевич.
— Доброе. Вы рано.
— Да. — Сомов протянул ему акт. — Подпишите, пожалуйста.
Колесников посмотрел на него. На акт. Снова на него.
— Сомов, я же сказал — нужны правки.
— Правок не будет. Я сегодня утром направил уведомление в ГИТ. Они приедут. Акт должен быть у них в том виде, в котором есть. — Он говорил ровно, без злости. — Вы можете не подписывать. Это ваше право. Но тогда они сами установят причину. По моим материалам.
Колесников стоял. Кофе в стакане чуть остывал. За окном шёл мелкий дождь — первый за март, неуверенный, как будто тоже не решил ещё.
— Вы понимаете, что делаете? — спросил директор тихо.
— Да.
— С тендером — всё.
— Возможно.
— И вы... просто так?
— Не просто так, — сказал Сомов. — Там масло вытекало три недели. И никто не остановил пресс.
Долгая пауза. Коридор был пустой, ещё не пришли рабочие.
Колесников поставил стакан на подоконник. Взял акт. Достал ручку.
Подписал.
Вернул Сомову молча. Взял стакан и пошёл в свой кабинет, не сказав больше ни слова.
Сомов вернулся к себе. Положил акт в папку. Отсканировал. Отправил копию в ФСС, копию в ГИТ с пометкой «подписан», копию Зубову — на электронный адрес, который тот оставил в больнице.
Потом сидел тихо, несколько минут. За окном шёл дождь. На стене висел плакат.
В десять утра позвонил Горелов. Сомов взял трубку.
— Пётр Андреевич. Я слышал, акт подписан.
— Да.
— Там моя фамилия?
— Да.
Горелов помолчал.
— Понял, — сказал он наконец. — Спасибо, что сказали.
— Горелов, — произнёс Сомов, — вы мастер смены двенадцать лет. Вы знаете, что надо делать, когда механик пишет об утечке.
— Знаю.
— Вот и всё.
Горелов повесил трубку. Сомов тоже.
Он сидел ещё немного. Потом открыл ящик стола. Достал папку с новой версией акта — той, которую написал ночью, с общими формулировками, без конкретных имён. Посмотрел на неё. Положил в шредер.
Машина негромко зажужжала. Бумага прошла сквозь неё и исчезла.
За окном дождь усиливался — уже уверенно, по-настоящему. Сомов встал, подошёл к окну. Во дворе никого не было. Только мокрый асфальт и три берёзы у забора, которые стояли там всегда.
Он постоял немного. Потом вернулся к столу и открыл следующее дело.