Дверь открыл не он.
Марина подняла руку для второго звонка — и замок уже щёлкнул. На пороге стоял мужчина лет пятидесяти пяти в домашних брюках и майке. Не Геннадий Фёдорович. Геннадий Фёдорович после инсульта ходил с тростью и до двери добирался минуты три.
— Вы к Гене? — сказал мужчина. — Проходите, он в комнате.
Марина не прошла. Она смотрела на его руку, в которой был ключ. Обычный ключ на кольце с брелоком — жёлтый пластиковый башмак, такие продают у метро.
— Вы кто? — спросила она.
— Сосед. Толик. Из сорок второй.
— А ключ откуда?
— Геннадий Фёдорович дал.
Он сказал это спокойно. Как будто это объясняло всё.
Марина достала блокнот, записала. Толик смотрел, как она пишет, и не уходил.
В комнате Геннадий Фёдорович сидел в кресле у окна. Восемьдесят один год, правая сторона после удара работала плохо — рука лежала на колене как чужая. На столе стояла чашка с остывшим чаем и тарелка с тремя печеньями. Кто принёс — неизвестно.
— Геннадий Фёдорович, добрый день. — Марина присела на стул напротив. — Как вы?
— Хорошо, — сказал он. Голос после инсульта стал медленнее, но слова выговаривал чётко.
— Сосед вам открыл.
— Да. Толик.
— Вы ему ключ дали?
Геннадий Фёдорович посмотрел на неё. Пауза была длиннее обычного.
— Дал.
Толик стоял в дверях комнаты, прислонившись к косяку. Руки скрестил. Смотрел не на Марину — на Геннадия Фёдоровича. Внимательно. Как смотрят, когда хотят знать, что тот скажет.
Марина записала. «Ключ у соседа. Подопечный подтверждает». Потом подняла взгляд на Толика.
— Можно нас оставить? Мне нужно поговорить с Геннадием Фёдоровичем.
— Да я и так выйду. — Толик не обиделся. — Гена, я на кухне.
Он ушёл. Слышно было, как открывается холодильник.
Марина подождала. Потом тихо, не записывая:
— Геннадий Фёдорович. Скажите честно. Вы сами дали ему ключ?
Старик смотрел в окно. За окном был двор, дети на горке, голуби на проводах.
— Сам, — сказал он.
— Почему?
— Падал два раза. Один раз в ванной, один раз здесь. — Он кивнул на пол у кресла. — Лежал. Долго.
— Сколько?
— В ванной — час. Здесь — не знаю. Заснул потом.
Марина посмотрела на него. Восемьдесят один. Один. Час на полу ванной.
— Почему вы не позвонили нам? У вас есть телефон тревожной кнопки.
— Есть. — Он помолчал. — Не дотянулся.
Она записала. Слышно было, как на кухне закрылся холодильник и зашумел чайник.
Вот тогда надо было спросить.
Надо было спросить: давно ли Толик ходит с ключом, что он делает в квартире, берёт ли что-нибудь, не просил ли денег, не подписывал ли Геннадий Фёдорович каких-нибудь бумаг. Марина знала этот список наизусть. Они его проходили на аттестации, старший соцработник Лариса Ивановна давала его на первой неделе вместе с папкой новых подопечных.
Марина посмотрела на старика в кресле. На его руку, лежащую на колене. На чашку с холодным чаем.
— Он часто заходит?
— Когда приходит, — сказал Геннадий Фёдорович.
— То есть?
— Сам решает. Иногда каждый день. Иногда через два.
— Продукты приносит?
— Иногда.
— Деньги берёт на продукты?
Пауза.
— Нет. Сам покупает.
— Совсем ничего с вас не берёт?
Геннадий Фёдорович повернул голову к ней. Он смотрел спокойно, но в этом спокойствии было что-то, что Марина не умела называть. Не благодарность и не страх.
— Он хороший человек, — сказал он.
Марина закрыла блокнот.
Она могла написать отчёт прямо сейчас. «Подопечный самостоятельно передал ключ третьему лицу. Подопечный дееспособен, решение принято осознанно. Рекомендован мониторинг». Это был правильный ответ. Это была её работа.
Она написала именно это.
Толик вышел из кухни с двумя чашками чая. Поставил одну перед Геннадием Фёдоровичем, забрал холодную. Движение привычное, без лишних слов.
— Вам налить? — спросил он Марину.
— Нет, спасибо.
Она попрощалась, записала следующий визит, ушла.
В лифте она стояла и смотрела в свой блокнот. Потом перевернула страницу назад, к записи о ключе. Написала рядом вопросы, которые не задала. Не для отчёта. Для себя.
Потом подумала: может, Толик просто сосед. Может, он пять лет смотрит за стариком и ни разу ничего не взял. Может, он сам потерял кого-то и поэтому ходит.
А может, нет.
Лифт открылся. Марина вышла на улицу, подняла воротник — февраль стоял злой, с ветром. У неё было ещё четыре адреса.
Она шла и думала: в следующий раз спросить. Про бумаги. Про деньги. Спросить при нём — при Толике. Посмотреть, как он на это отреагирует.
Но «следующий раз» — это через две недели. Или через три, если Лариса Ивановна снова перекроит маршруты из-за нового подопечного в Северном.
Марина остановилась у перехода. Красный свет.
Рядом стояла женщина с пакетами, пожилая, дышала тяжело. Марина посмотрела на неё — секунду — и отвела взгляд. Свет не менялся.
Она достала телефон. Нашла номер Ларисы Ивановны. Убрала обратно.
Потом достала снова. Открыла контакт.
Подумала: что я скажу? Что у подопечного есть сосед с ключом? Что сосед сам открыл дверь и поставил чай? Что старик подтвердил, что дал ключ добровольно?
Лариса Ивановна скажет: «Марина, у тебя шестнадцать человек. Пиши в отчёт и иди».
Свет стал зелёным. Женщина с пакетами потронулась. Марина убрала телефон.
Она перешла улицу и пошла к следующему адресу.
Через семь дней она стояла у той же двери.
Звонила дольше обычного. Потом ещё раз. Никто не открывал.
Марина набрала номер подопечного. Долгие гудки. Потом — тишина.
Она постояла. Достала блокнот. Нашла страницу: «Толик. Сосед. Кв. 42».
Позвонила в сорок вторую.
Открыл Толик. Без ключа — своей дверью, сам.
— Гена в больнице, — сказал он сразу. — Позавчера. Я вызвал скорую, сам нашёл его. Второй инсульт.
Марина смотрела на него.
— Вы почему не сообщили в службу?
— Я не знал, что надо.
— Есть карточка с номером. В папке у него на столе.
— Я видел. Думал — скорая уже сообщила.
Скорая не сообщила. Это тоже была чья-то работа, и чья — Марина разбираться не стала прямо сейчас.
— В какой больнице?
— Шестьдесят седьмая.
— Как он?
Толик помолчал.
— Говорят, тяжело.
Она записала. Стояли в подъезде, он в проёме своей двери, она — у стены напротив.
— Вы давно с ним знакомы? — спросила Марина. Не для отчёта.
— Двенадцать лет. Как я сюда въехал.
— А жена его?
— Умерла восемь лет назад. Я видел, как он потом жил. — Толик посмотрел в сторону. — Нехорошо жил. Один совсем.
Марина смотрела на него. Мужчина пятидесяти пяти лет, домашние брюки, майка. Руки большие, рабочие.
— Дети у него есть? — спросила она. Хотя знала ответ — в карточке стояло.
— Сын. В Краснодаре. Приезжал один раз за восемь лет.
Марина закрыла блокнот.
— Я поеду в больницу, — сказала она. Это не входило в протокол визита.
— Я тоже, — сказал Толик. — Вечером.
Она кивнула и пошла к лифту.
В больнице ей сказали: стабильно тяжёлое, родственников нет, контактное лицо — не указано. Она попросила вписать себя. Дежурная медсестра посмотрела на неё странно, но вписала.
Марина постояла у окна в холле. Потом позвонила Ларисе Ивановне.
— Лариса Ивановна, у меня по Самойлову — второй инсульт, госпитализация позавчера. Я только что узнала. Нас не уведомили.
— Как не уведомили?
— Вот так. Скорая не сообщила, сосед не знал куда звонить.
Пауза.
— Марина, почему ты только сейчас?
Марина открыла рот. Закрыла.
— Я была на плановом визите. Дверь открыл сосед.
— Я про позапрошлую неделю. Ты была у него?
— Была.
— И ключ у соседа — это нормально?
— Подопечный дал добровольно. Дееспособен. Я записала.
— Марина.
— Что?
— Ты должна была поднять флаг сразу. Чужой ключ, пожилой одинокий человек. Ты же знаешь протокол.
Марина знала. Она стояла у окна больничного холла и смотрела на парковку. Маленькая синяя машина. Голуби на бордюре. Снег, который уже не белый.
— Я напишу отчёт, — сказала она.
— Напиши, — сказала Лариса Ивановна. — Сегодня.
Она убрала телефон.
Отчёт она написала в тот же вечер. Честно — как было. Что был ключ. Что она спросила. Что он подтвердил. Что вопросы про бумаги и деньги она не задала, потому что старик выглядел спокойно и сосед поставил ему чай.
Последнее она переписала три раза. Потом оставила как есть.
Лариса Ивановна прочитала на следующее утро. Ничего не сказала. Это было хуже, чем если бы сказала.
На третьей неделе Геннадий Фёдорович пришёл в себя. Не полностью — речь давалась с трудом, правая рука почти не работала. Марина приехала в больницу в обеденный перерыв. Не по плану.
Он лежал у окна. Увидел её — медленно кивнул.
Она села рядом.
— Как вы?
— Хуже, — сказал он. Не жалуясь. Просто.
— Толик приезжал?
— Вчера. И позавчера.
— Что привёз?
— Пирожки. Жена его напекла.
Марина записала. Потом закрыла блокнот.
— Геннадий Фёдорович. Я хочу спросить то, что не спросила в тот раз.
Он смотрел на неё. Ждал.
— Толик когда-нибудь просил вас о чём-нибудь? Деньги, документы, что-то подписать?
Долгая пауза.
— Нет.
— Никогда?
— Никогда. — Старик помолчал. — Он просил об одном. Чтобы я звонил ему, когда плохо. Не падал молча.
Марина смотрела на него.
— И вы звонили?
— Иногда.
— А в тот раз — в ванной, когда час лежали?
— Не дотянулся до телефона.
— А потом? Когда встали?
Пауза.
— Позвонил, — тихо сказал он.
За окном был серый март. Деревья ещё голые. Капли на стекле.
Марина убрала блокнот в сумку. Встала. Поправила стул.
— Я в следующий вторник приеду. Или позвоните, если раньше нужно. — Она положила на тумбочку карточку с номером. — Сюда. Не только скорой.
Геннадий Фёдорович посмотрел на карточку.
— Хорошо, — сказал он.
Она вышла в коридор. Прошла мимо поста медсестёр, мимо каталки у стены, мимо мужчины, который стоял у окна и смотрел во двор.
Потом остановилась.
Вернулась к двери палаты. Заглянула.
Геннадий Фёдорович держал карточку в левой руке. Здоровой. Читал.
Марина постояла секунду. Потом пошла к лифту.
На улице она достала телефон. Нашла в блокноте: «Кв. 42. Толик».
Набрала.
— Алло.
— Это Марина Дмитриевна, соцработник Самойлова. Мы виделись в подъезде.
— Помню.
— Вы сегодня в больницу едете?
— Собираюсь. Вечером.
— Хорошо. — Она помолчала. — Скажите ему, что выписка, скорее всего, в пятницу. Мы готовим направление на надомный уход. Будут приходить чаще.
— Понял.
— И ещё. — Она смотрела на голубей на проводах — те же голуби, другой двор, одинаковые. — Спасибо, что нашли его тогда.
Толик молчал секунду.
— Я за стеной живу, — сказал он. — Слышу.
Марина убрала телефон. Подняла воротник.
До следующего адреса было десять минут пешком.
Она пошла.