Предыдущая часть:
Роман прижал жену к своей груди так крепко, словно боялся, что кто-то может прийти и отнять у него это мгновение, этот только что обретённый смысл всего, что он делал последние годы. Он зарылся лицом в её густые волосы, чувствуя, как под его ладонью, под тонким ситцем халатика, теплится новая жизнь. Их жизнь. Его продолжение, о котором он даже не смел мечтать вслух, боясь сглазить, боясь показать Кате, как сильно ждёт этого момента.
— Да я ж для вас теперь горы сверну, Катюш, — прошептал он, отстранившись ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза, и взгляд его был полон такой безоговорочной, почти пугающей преданности, что у Екатерины перехватило дыхание. — Я небо на землю опущу, слышишь? Я всё для вас сделаю. Всё, что смогу и что не смогу — тоже. Только расти там, внутри, слышишь меня? Только расти.
Солнце тем временем окончательно скатилось за крыши домов, окрасив небо в невероятные, торжественные пурпурные тона, каких днём и не разглядишь. И в этом маленьком, засыпанном стружкой и опилками дворе, пропахшем яблоневым цветом и нагретой за день смолой, сейчас не было никого богаче и счастливее Романа. Всё, что имело для него смысл, вся его персональная, огромная вселенная сейчас доверчиво прижималась к его груди, обнимая за шею тонкими, по-девчоночьи лёгкими руками.
Переполненные слезами радость и смех Екатерины ещё долго висели в воздухе весеннего двора, оседая на листьях яблонь невидимой, сладкой пыльцой. Сославшись на внезапную сладкую слабость в ногах — на самом деле ей просто хотелось побыть одной с этой новостью, примерить её, привыкнуть к ней, — жена упорхнула в дом ставить чайник и, наверное, в сотый раз разглядывать заветную пластиковую палочку под светом кухонной лампы, поворачивая её так и этак, словно боялась, что две полоски могут исчезнуть, раствориться, оказавшись всего лишь игрой света. Роман остался на улице один. Молоток валялся на траве, доски так и ждали его рук, но он не мог заставить себя поднять инструмент — внутри всё клокотало, и хотелось просто стоять, смотреть на закрытую дверь и слушать, как его сердце колотится где-то в горле.
Он тяжело опустился на свежеоструганную ступеньку недочиненного крыльца, вытянув гудящие ноги, и зарылся ладонями в волосы, чувствуя, как мелко подрагивают пальцы. В груди всё ещё грохотало, перекатывалось горячими волнами огромное, оглушительное счастье, от которого перехватывало дыхание и темнело в глазах. Сердце билось так сильно, что отдавало в висках, и он зажмурился, пытаясь унять эту бешеную, неуправляемую радость. Он будет отцом. У них будет свой родной, маленький человек, которого они будут растить, учить, за которого будут бояться и которым будут гордиться. Мысль эта была такой огромной, что в ней невозможно было удержаться, она выскальзывала, рассыпалась на сотни маленьких, тёплых, пугающих и прекрасных осколков.
Где-то вдалеке, на соседней улице, лениво переругивались собаки, успокоившись после его внезапного крика. Из открытого окна бабы Шуры доносилось знакомое бормотание вечерних новостей, голос диктора звучал ровно, монотонно, рассказывая о чём-то далёком, не имеющем к этому двору никакого отношения. Мир жил своей привычной, размеренной жизнью, не подозревая, что вселенная одного конкретного автомеханика только что совершила полный оборот вокруг своей оси и теперь будет вращаться по новым, ещё не изведанным законам.
Роман не успел перевести дыхание, как сухие ветки у забора со стороны Соколовых вдруг тревожно хрустнули, и Люська, только-только спустившаяся с дерева и отряхнувшаяся, недовольно дёрнула ухом, насторожилась и бесшумно растворилась в зарослях смородины, оставив после себя лишь лёгкое шевеление листьев. Роман поднял голову. Из густой, чёрной тени разросшейся сирени, которая служила невысокой, чисто символической границей между их участками, бесшумно вынырнул Андрей.
Мужчина подошёл к невысокому деревянному штакетнику и тяжело опёрся на него обеими руками, так, что доски жалобно скрипнули под его весом. От его привычного лоска, от той безупречной выглаженности, которую Катя так замечала по утрам, не осталось и следа. Дорогой галстук был небрежно сбит на бок и ослаблен так, что конец его болтался где-то на уровне груди. Верхняя пуговица рубашки была вырвана с мясом — Роман заметил торчащую нитку, — обнажая шею и ключицы, блестящие от пота. Но страшнее всего было его лицо. В сгущающихся сумерках оно казалось совершенно серым, землистым, похожим на смятый лист старой бумаги, которую долго мяли в руках, а потом бросили. Под глазами залегли такие глубокие, тёмные круги, будто он не спал не одну ночь, а целую вечность.
— Поздравляю, сосед, — голос Андрея прозвучал глухо, сипло, словно он долго молчал и теперь с трудом заставлял себя говорить. — Слышал я всё. Кате твоей здоровья. И… вам там, — он махнул рукой куда-то в сторону дома, имея в виду что-то большее, чем просто здоровье матери.
Роман медленно поднялся со ступенек, инстинктивно стирая со лба несуществующий пот, и радость, которая ещё минуту назад бурлила в венах и требовала выхода, вдруг споткнулась, замерла, столкнувшись с чужой, тяжёлой, почти осязаемой болью, которая исходила от соседа такой плотной волной, что её можно было потрогать рукой.
— Спасибо, — настороженно отозвался Роман, подходя ближе к разделявшему их забору. Он чувствовал, что происходит что-то не то, что Андрей пришёл не просто сказать несколько дежурных слов, и это чувство заставило его напрячься, хотя он сам не мог бы объяснить, чего именно опасается.
Андрей опустил голову, и в этом движении было столько безмерной, вековой усталости, что Роман невольно стиснул зубы.
— Завидую тебе, Рома, — вдруг выдохнул он, и голос его дрогнул, хотя он явно пытался держаться. — Так страшно завидую, что прямо сейчас лечь в эту траву и выть по-собачьи хочется. На всю улицу выть, чтобы все слышали, как мне плохо.
Роман нахмурился, и в нём снова шевельнулось то самое презрение, смешанное с непониманием, которое он чувствовал, когда видел Надю в тени сирени, а потом эти помпезные розы, которые Андрей торжественно вручал жене, как оправдание, как выкуп за свою вину. Он вспомнил скомканный медицинский халатик, прижатый к кирпичной стене, и его голос прозвучал жёстче, чем он хотел.
— Чему завидовать-то? — спросил Роман, и ему не удалось скрыть горькую, колючую усмешку, которая прорвалась сквозь слова. — У тебя вон идиллия полная, дом — полная чаша. Ольга твоя каждый день сияет. Весь район на вас равняется, вон моя Катя голову себе ломает, почему у нас так не получается. Чего тебе ещё надо? Скучно от правильной жизни стало?
Андрей вскинул голову так резко, что хрустнули позвонки, и в его потухших, мёртвых глазах мелькнуло что-то настолько надломленное, настолько отчаянное, что Роман невольно отшатнулся на полшага, упёршись спиной в холодный ствол яблони. Сосед издал короткий, обрывистый смешок — не смех даже, а какой-то всхлип, замаскированный под усмешку, от которого по спине пополз неприятный, липкий холодок.
— Сияет, — эхом повторил Андрей, и в этом одном слове было столько боли, что оно, казалось, заняло собой всё пространство между ними. — Ольга моя пустая, Рома. Бесплодная она. Слышишь? Бесплодная. Уже десять лет как.
Он шумно, со свистом втянул в себя вечерний воздух, и Роман увидел, как вздымается его грудь, как трясутся руки, лежащие на штакетнике. Маска идеального мужа, которую Андрей носил столько лет, сползла окончательно, бесследно исчезла, обнажив измученного, загнанного в угол человека, который стоял сейчас на самом краю пропасти и, кажется, уже не видел разницы между тем, сделать шаг или остаться.
— Десять лет по клиникам, — глухо, монотонно продолжал Андрей, глядя куда-то сквозь Романа, сквозь его яблоню, сквозь весь этот маленький, счастливый двор. — Лучшие врачи, знаешь, каких только денег стоят. Гормоны, уколы, ЭКО, знахарки какие-то, монастыри, куда нас возили, святая вода, мощи. Мы прошли через такой ад, который тебе и не снился, Рома. Ты даже не представляешь, что значит каждое утро смотреть, как твоя жена плачет над градусником, потому что температура опять не та. Не та, понимаешь?
Роман молчал, чувствуя, как слова эти врезаются в него, как осколки, и боль от них была чужой, но от этого не становилась легче.
— А год назад, когда ей последний, окончательный диагноз прямо в лицо кинули, — голос Андрея стал совсем тихим, почти шёпотом, — сказали, что шансов ноль. Абсолютный ноль, стенка, как они выразились, и никакая труба не поможет. Она тогда домой приехала молча, улыбалась даже, знаешь, такой своей светлой улыбкой. А вечером, пока я в магазин за хлебом вышел…
Он запнулся, сглотнул, и Роман видел, как ходит ходуном его кадык, как он пытается справиться с тем, что подступает к горлу.
— Я чудом раньше вернулся. Ключи забыл, дурак. Дверь в ванную… вода там розовая вся, и она лежит белая-белая, как мел. Я тогда руки ей полотенцами замотал, скорую ждал и молился. Я, Рома, убеждённый атеист, на коленях в этой липкой луже стоял и клялся всем святым, в которых никогда не верил. Поклялся, что жизнь свою к её ногам положу, но сделаю её счастливой. Создам ей такой идеальный мир, чтобы она забыла. Забыла про свою неполноценность, про эти больницы, про то, что она никогда не сможет…
Андрей потёр лицо ладонями, словно пытаясь стереть, содрать с себя эти воспоминания, которые, наверное, снились ему каждую ночь.
— Вот и играю, — продолжил он, и в голосе его появилась такая усталость, что Роману захотелось просто подойти, положить руку на плечо, сделать что-то, чтобы этот человек перестал говорить. — Играю идеального мужа. Ношу эти чёртовы розы по пятницам, улыбаюсь соседкам, сдуваю с неё пылинки, жру себя поедом. Каждую ночь задыхаюсь в этой золотой, стерильной клетке из папье-маше, которую сам же и построил. Брошу её — она ведь не переживёт, Рома. Второго раза я не допущу, я клялся. Уйти — значит убить её своими руками. А остаться — значит убить себя.
Во дворе повисла такая тишина, что Роман слышал, как где-то в траве шуршит что-то живое, пробирается к своим ночным делам, не ведая о человеческих бедах. Он смотрел на соседа, и от его недавнего презрения, от того гадливого чувства, которое шевелилось в груди при мысли о скомканном халатике в тени медпункта, не осталось и следа. Секрет, который он случайно подсмотрел той ночью, вдруг обрёл совершенно иные, трагические очертания. И от этого стало ещё тяжелее: теперь он знал слишком много, но эти знания не приносили облегчения. Перед ним стоял не похотливый подлец, не мужчина, ищущий лёгких удовольствий на стороне, а бесконечно уставший, загнанный мужик, который загнал себя в ловушку собственного благородства и теперь не видел из неё выхода. В груди Романа заворочалась жалость — неловкая, мужская, которую не принято показывать, но которая душила его, потому что он понимал: он сам мог бы оказаться на месте Андрея, и неизвестно, нашёл бы он силы не сломаться.
Роман выждал несколько долгих секунд, давая соседу справиться с дыханием, и только потом заговорил, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно.
— Слушай, Андрей, — Роман потёр шею, чувствуя, как слова даются с трудом, как он подбирает их, боясь сказать что-то не то. Он говорил хмуро, по-мужски, прямо, пытаясь нащупать хоть какой-то выход из этого кошмара, который сосед развернул перед ним. — Ну так возьмите вы ребёнка из детдома. Пацана какого-нибудь или девочку маленькую. Ольга твоя оттает, в заботы окунётся с головой. Смысл у бабы появится, понимаешь? Пелёнки, садики, школа, ей некогда будет о плохом думать. Хватит в этот театр играть, вы же живые люди, а не куклы. Я серьёзно говорю, есть же дома ребёнка, там дети ждут, когда их кто-то заберёт.
Андрей медленно повернул к Роману лицо, и в этом движении было что-то механическое, неживое, будто он уже не управлял собой, а просто существовал, подчиняясь каким-то внутренним, давно заведённым пружинам.
— Поздно, Рома, — прошептал он так тихо, что Роману пришлось наклониться, податься вперёд, чтобы разобрать слова, которые едва шевелили воздух. — Слишком поздно.
Он замолчал, и тишина эта была страшнее любых слов, потому что в ней чувствовалась та самая точка невозврата, о которой говорят, но которую редко видишь воочию.
— Надя беременна на втором месяце, — выдохнул Андрей, и губы его дрогнули в кривой, безумной усмешке. — Слышишь, сосед? На втором месяце. Она мне вчера сказала. Стояла на пороге, белая, как та простыня, и плакала. И я стоял и плакал. Мы стояли и плакали оба, потому что я не знаю, что мне делать. Я не знаю, Рома.
Роман опешил. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не нашёл слов. В голове мгновенно вспыхнул образ худенькой, испуганной фельдшерицы Надежды, прижатой к кирпичной стене. Вот оно что. Случайная, отчаянная связь принесла то, о чём законная жена мечтала десять лет.
— И совсем скоро, — обречённо закончил Андрей, опуская руки на деревянный штакетник и делая шаг назад, во мрак своего ухоженного сада. — Совсем скоро мой идеальный мир перестанет быть идеальным. Я не могу бросить своего ребёнка, Рома. Я десять лет о нём мечтал. Ну и как Ольге рассказать правду и не навредить ей? Я не знаю. Не знаю.
Андрей развернулся и, медленно, волоча ноги, словно старик, побрёл прочь от невысокого деревянного забора. Под подошвами его дорогих итальянских туфель сухо и как-то безнадёжно хрустел мелкий гравий идеально вычищенной садовой дорожки.
Роман стоял неподвижно, глядя в спину соседа. Вместо привычной, безупречной осанки успешного человека он видел сейчас лишь сгорбленные, придавленные невидимой тяжестью плечи. Соседский дом, возвышающийся в глубине участка, в сумерках вдруг показался Роману не оплотом зажиточного благополучия, а роскошным, богато украшенным склепом. Фасад из дорогого кирпича, высокие окна, за которыми горел свет. Всё это было лишь красивой, бездушной декорацией.
Романа будто сковало невидимой, тяжёлой, колючей стужей, от которой захотелось передёрнуть плечами, словно стряхивая с себя чужую боль. Он физически ощутил, как страшен этот выдуманный соседский мир. Мир, где вместо любви — чувство вины, вместо страсти — отчаянные попытки сбежать подальше.
Вечерний ветер, тёплый, напоённый терпким ароматом распускающихся цветов, прошёлся по лицу. Роман глубоко втянул в себя воздух, стараясь прогнать наваждение, и резко обернулся. Там за спиной стоял его собственный дом. Да, у него не было идеальной крыши, а краска на оконных рамах местами шелушилась от времени и дождей. На крыльце сиротливо валялся забытый в порыве счастья молоток. Пахло сосновой стружкой и машинным маслом. Но из приоткрытого кухонного окна лился совершенно иной свет: живой, тёплый, медово-жёлтый.
Оттуда доносилось приглушённое радио — играла какая-то старая, наивная эстрадная песня, и сквозь этот мотив пробивалось лёгкое, чистое мурлыканье. Катя напевала себе под нос. Роман сделал шаг, затем ещё один, чувствуя, как с каждым метром, приближающим его к родному порогу, отступает оцепенение.
Он подошёл к окну и замер, глядя сквозь тонкую занавеску. Его жена, переодевшаяся в безразмерную, уютную домашнюю футболку, стояла у кухонного стола. В её волосах, небрежно собранных на затылке в пушистый узел, путался свет лампы. Она плавно покачивала бёдрами в такт музыки и деловито шуршала картонной коробкой. Сухие гранулы кошачьего корма с лёгким, дробным стуком сыпались в керамическую миску. У её ног, выписывая немыслимые восьмёрки и требуя, требовательно тарахтя, тёрлась Люська. Трёхцветная проказница то и дело вставала на задние лапы, пытаясь поторопить хозяйку.
Екатерина со смехом наклонилась, потрепала кошку по ушам и что-то ласково ей выговорила. В её движениях, в каждом повороте головы, в этой лёгкой и естественной суете пульсировала настоящая жизнь. У Романа защемило в груди от нежности. В их доме не было места фальшивым улыбкам, скрытым драмам и вымученным клятвам. Они ругались из-за немытой посуды, спорили до хрипоты о том, куда поехать в отпуск. Могли не разговаривать полдня из-за ерунды, но их обиды были честными, как летняя гроза. Отгремела, пролилась дождём — и снова светит солнце. В их несовершенном, но настоящем мире не нужно было притворяться.
Роман в один прыжок одолел свежеоструганные ступени. Он толкнул знакомо скрипнувшую дверь, прошёл через тесноватую прихожую и тихонько переступил порог кухни. Екатерина стояла к нему спиной, моя руки под краном, запахло земляничным мылом. Он подошёл сзади, с лёгкостью ступая по старому линолеуму, и обхватил её со спины. Его сильные руки сомкнулись на её животе, там, где теперь билось крошечное, драгоценное сердце их будущего ребёнка. Роман наклонил голову и глубоко зарылся лицом в густые, пахнущие домашним уютом волосы жены. Он шумно выдохнул, чувствуя, как напряжение последних часов окончательно покидает его тело, растворяясь в её тепле.
Катя от неожиданности вздрогнула, едва не выронив кухонное полотенце.
— Господи, Рома, напугал! — пискнула она, но вырываться не стала. Наоборот, подала назад, опираясь спиной на его широкую грудь, словно в поисках опоры. Она вытерла руки, накрыла своими маленькими ладошками его загрубевшие пальцы и тихонько фыркнула, пытаясь скрыть за показным недовольством счастливую улыбку. — Ты чего прилип-то, как банный лист! — в её голосе скользнула ласковая, дразнящая нотка. Она чуть повернула голову, пытаясь заглянуть ему в лицо. — Опять что ли на Соколовых через забор насмотрелся? Скажи ещё, что завтра мне с утра кофе в постель притащишь во фраке.
Продолжение :