Предыдущая часть:
Катя резко повернулась к нему, и на лице её было написано такое удивление, смешанное с виной, что у Романа сердце сжалось.
— И ты всё это время молчал? — спросила она, и голос её дрогнул. — А я тут с цветами, с розами… Ром, прости. Я же не знала.
— А зачем тебе знать? — он пожал плечами, пытаясь сделать вид, что ничего особенного не произошло. — Твоё дело — хотеть. Моё — делать. Мы так всегда, по-нашему.
Она порывисто обняла его, уткнувшись лицом в плечо, и Роман почувствовал, как её ресницы щекочут шею, а по щеке скользит что-то мокрое.
— Дурак ты, — сказала она глухо. — Дурак мой любимый. Я же не из-за цветов, я из-за внимания. Чтобы ты меня замечал.
— Я тебя замечаю, Кать, — он обнял её в ответ, прижимая к себе, и смотрел поверх её головы на соседский двор, где уже зажглась верандная лампа, а фигуры Соколовых скрылись в доме. — Только я по-другому замечаю. Не как все.
Она что-то пробормотала в его плечо, что-то тёплое, примирительное, и Роман подумал, что хорошо бы сейчас сказать ей всё, выложить как есть, про ту ночь, про сирень, про Надежду и Андрея. Но он понимал, что не скажет. Не потому, что боялся, а потому, что знал: Катя, такая прямая, честная, не выносящая фальши, после этого слова не сможет смотреть на соседей без брезгливости, а жить рядом и каждый день видеть эту картинку, зная изнанку, — это тяжёлое испытание. Он унёс эту тайну с собой, как тот окурок, который раздавил в сырой траве.
— Ладно, — сказала Катя, отстраняясь и вытирая глаза рукавом халата. — Сходи в гараж, принеси мне оттуда какую-нибудь железяку. Буду её вместо цветов в вазу ставить. Хоть какое-то внимание.
— У меня там розетка на растяжках лежит, — серьёзно ответил Роман, и уголки его губ дрогнули в улыбке. — Принести? Красивая, хромированная.
Катя фыркнула, пихнула его в плечо, и всё встало на свои места — шумно, неправильно, но по-настоящему.
— Иди уже, медведь мой гаражный, — сказала она, вставая и отряхивая халат. — И чтобы к ужину был. Нормальному, с человеком за столом, а не с железками твоими.
Роман поднялся, потянулся, хрустнув позвонками, и, прежде чем уйти, наклонился, чмокнув жену в макушку. Она вздохнула, но отстраняться не стала.
Он вышел за калитку, свернул к гаражу, и в этот момент из-за поворота показалась знакомая фигура. Андрей Соколов, оставив жену и свой идеальный дом, шёл в сторону гаражного кооператива, и в походке его, в опущенных плечах не было и следа от утренней выправки. Он шёл, глядя себе под ноги, и, когда поравнялся с Романом, поднял голову. Их взгляды встретились.
На секунду в глазах Андрея мелькнуло что-то — усталость, узнавание, вопрос. Роман кивнул, коротко, без улыбки. Андрей кивнул в ответ, и они разошлись, каждый своей дорогой. И Роман подумал, что, наверное, сейчас они оба думают об одном и том же: о том, как тяжело носить маски, как устаёшь от роли, которую играешь каждый день, и как хорошо, что где-то есть дом, где можно эту маску снять, даже если в этом доме ссорятся, обижаются, но хотя бы не врут.
Роман отвернулся, чтобы жена не увидела его лица. Он сдёрнул с гвоздя жёсткое вафельное полотенце и принялся с ожесточением вытирать руки, растирая ладони так, словно хотел стереть с них не только машинное масло, но и память о том, что видел в тени сирени. Ему вдруг захотелось рассмеяться — громко, зло, таким смехом, который разнёсся бы по всей улице и разбил вдребезги розовые очки, через которые Катя смотрела на соседский фасад. «Золотой мужик», — горько усмехнулся он про себя, и усмешка вышла такой кривой, что он отвернулся ещё дальше. Он-то знал истинную цену каждой из этих роскошных тёмно-бордовых роз. Это были не цветы. Это были откупные — безмолвные, щедро оплаченные счета за украденные ночные часы, за измятый медицинский халатик в тёмном переулке, за тот самый шёпот под кустами сирени, который он до сих пор слышал, стоило закрыть глаза.
Андрей между тем продолжал свою игру — он фальшиво, но с такой убедительностью улыбался, обнимая Ольгу за хрупкие плечи и увлекая её в дом, и Роман видел только блестящую обёртку, за которой не было ничего, кроме пустоты и хорошо отрепетированной лжи. Идеальный муж, подумал он, покупает себе индульгенцию на выходные, чтобы смотреть в глаза законной жене без зазрения совести, чтобы в понедельник снова выйти из дома с высоко поднятой головой, чувствуя себя человеком, выполнившим свой супружеский долг.
С этого вечера каждый взгляд на соседский двор превратился для Романа в изысканную пытку. Секрет, который он случайно подсмотрел в темноте, лежал в кармане его души тяжёлым, неподъёмным грузом, и он носил его с собой, не зная, куда деть и кому доверить. Буквально через пару дней, в воскресный полдень, когда он чинил покосившийся штакетник со стороны улицы, всё случилось снова. Заборчик был невысоким, едва доставал до груди, и Роман видел соседский двор как на ладони: Андрей, облачившись в безупречно чистые дачные брюки и полосатую рубашку с закатанными рукавами, аккуратно подрезал садовыми ножницами живую изгородь из спиреи. Ольга сидела в плетёном кресле на веранде, читая книгу в мягкой обложке, и иногда поднимала глаза, чтобы посмотреть на мужа с той самой умилённой полуулыбкой, которая всегда так трогала Катю. Идиллия выходного дня, залитая густым солнечным светом, — картинка, достойная дорогого журнала.
И вдруг на другом конце улицы скрипнула старая велосипедная цепь. Роман выпрямился, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони, и увидел, как по залитой солнцем обочине медленно катит Надежда. Фельдшерица возвращалась с вызова — он знал со слов Кати, которая успела подружиться с новой фельдшерицей, что по субботам та ведёт приём в медпункте, а по воскресеньям иногда выезжает к лежачим больным. На ней больше не было старого белого халата, только лёгкий светлый сарафан, открывающий загорелые коленки, да соломенная шляпка, из-под которой выбивались русые пряди и весело трепетали на ветру. Девушка крутила педали, глядя прямо перед собой, и казалось, она просто едет мимо, никого не замечая.
Но Роман, стоявший всего в нескольких метрах от Андрея, увидел всё. Он увидел, как замерли в воздухе садовые ножницы в руках идеального соседа. Андрей не повернул головы, даже не изменил позы — он продолжал смотреть на куст спиреи, будто изучал, с какой стороны лучше подойти, чтобы срез получился ровнее, но его спина натянулась, как корабельный канат перед самым обрывом, и напряжение это было таким осязаемым, что Роману показалось, он слышит, как скрипят позвонки. Надя поравнялась с их дворами. Лишь на секунду, на одно крошечное, неуловимое мгновение она скосила глаза на мужскую фигуру за живой изгородью. И в этом мимолётном взгляде, который длился не дольше удара сердца, было столько неприкаянной, тоскливой надежды, что Роману вдруг стало трудно дышать. Велосипед скрипнул в последний раз и скрылся за поворотом, а тишина, повисшая над улицей, казалась неестественно плотной.
Андрей стоял неподвижно ещё несколько долгих секунд. Роман смотрел, как на виске соседа вздулась тонкая синяя венка и пульсирует, как тяжело дёрнулся его кадык, будто он с трудом сглатывает подступивший к горлу ком. На лбу Андрея выступила испарина — крупные капли пота блестели на солнце, хотя тень от яблони уже давно укрыла его фигуру, и жара была совсем не такой, чтобы так взмокнуть от простой работы в саду. Казалось, он только что пробежал марафонскую дистанцию и сейчас с трудом переводит дыхание, но никто вокруг этого не замечал.
— Андрей, солнце уже печёт. Может, принести тебе лимонаду? — донёсся с веранды ровный, спокойный голос Ольги, и в нём не было ничего, кроме привычной, бытовой заботы.
Андрей вздрогнул от неожиданности, будто его окликнули во сне, и это движение было таким резким, что Роман невольно сжал молоток. Но уже в следующее мгновение идеальный сосед мгновенно натянул на лицо привычную маску — ту самую, которую носил на людях, которую так хорошо знала вся улица.
— Да, Оль, сейчас иду, родная, — отозвался он на удивление спокойным, даже ласковым тоном, аккуратно положил ножницы на скамейку и направился к дому, и в походке его уже не было ни следа той скованности, которая скручивала его всего минуту назад.
Роман с силой вбил гвоздь в неподатливую доску штакетника, и удар получился таким тяжёлым, что доска треснула вдоль волокон. «Скажи ей!» — билась пульсирующая, назойливая мысль в его голове, когда он наконец отложил молоток и тяжело опустился на ступеньки крыльца. Из дома доносился запах жареной картошки с луком и свежего укропа — Катя готовила обед, и этот привычный, уютный запах казался сейчас почти осязаемым напоминанием о том, что у него есть своя жизнь, не имеющая к соседским тайнам никакого отношения. Просто зайти на кухню, сесть за стол и рассказать своей Кате всё. Рассказать, чем пахнут эти подарочные розы, которые она провожала таким завистливым взглядом. Пусть перестанет вздыхать у забора. Пусть перестанет молиться на этого идеального идола в выглаженной рубашке, который сгорает от страсти к другой женщине, но трусливо прячется за своей идеальной изгородью, боясь потерять то, что так старательно строил годами.
Дверь распахнулась, и на крыльцо вышла Екатерина. Лицо у неё раскраснелось от плиты, на носу смешное пятнышко муки, которое она, конечно, даже не заметила, когда вытиралась перед зеркалом. В руках она несла запотевший кувшин с домашним квасом — густым, тёмным, с медовым оттенком, который она сама ставила в погреб и терпеливо ждала, пока он дойдёт до нужной кондиции.
— Устал, медведь мой? — она мягко улыбнулась той улыбкой, которая всегда таяла где-то в глубине её глаз, и налила пенистый напиток в глиняную кружку, поданную так ловко, будто она всю жизнь только этим и занималась. — На, выпей, холодненький, прямо из погреба.
Она присела рядом на ступеньку, прижавшись тёплым плечом к его руке, и от неё пахло домом, сдобой, уютом и абсолютной, кристальной честностью, которая не требовала масок и декораций. Когда Катя злилась, она била тарелки и могла не разговаривать с ним полдня, но когда любила — отдавала себя всю, без остатка, и в этой её цельности было что-то такое, от чего у Романа всегда теплело внутри, даже если снаружи он казался невозмутимым.
Роман взял кружку, сделал большой глоток, и квас приятно защипал горло, разливаясь по телу прохладой. Он смотрел в чистые, доверчивые глаза жены, которые смотрели на него с такой верой, и понимал, что не может. Не может тащить в их дом чужую грязь. Не может разбивать вдребезги её веру в то, что люди могут быть безупречными, даже если это всего лишь красивая декорация, за которой скрывается пустота. Он обнял её свободной рукой за талию, притягивая ближе, и уткнулся носом в её волосы, пахнущие жареной картошкой и чем-то ещё домашним, родным, что не имело названия.
— Ничего, Катюш, — глухо пробормотал он, зажмурившись, чтобы не видеть соседский двор, где уже зажглась верандная лампа. — Прорвёмся.
Он будет молчать. Чужие изломанные судьбы, ворованные поцелуи и золотые удушливые клетки — это не его дело. У него была своя жизнь, пропахшая бензином и домашним хлебом, ссорами, которые заканчивались жаркими примирениями, и тихими вечерами, когда можно просто сидеть на крыльце и молчать, чувствуя рядом тёплое плечо. И эта жизнь, пусть и не идеальная, была настоящей.
Прошла ещё неделя. Конец мая выдался на удивление щедрым, по-летнему знойным. Воздух во дворе густел, наливаясь тяжёлыми, сладкими ароматами цветущих яблонь, пыльцы и свежеоструганного дерева. Вечернее солнце, уже растерявшее дневную ярость, мягко золотило черепичные крыши, заливая тихую улочку густым янтарным светом, и в этом свете всё казалось чуть более сказочным, чем было на самом деле.
Роман сидел перед входом в дом, деловито и размеренно орудуя молотком. Старое деревянное крыльцо давно просило мужских рук — доски рассохлись, кое-где появились щели, и сегодня, выкроив долгожданный свободный вечер, он наконец-то взялся за дело, решив, что откладывать дальше просто нельзя. Пахло сосновыми опилками и разогретой на солнце смолой, и этот запах смешивался с ароматом вечерней прохлады, которая медленно наползала с огородов. Неподалёку на тёплой стопке шифера разморенно жмурилась их Люська, лениво ловя ухом жужжание одинокого майского жука, и всем своим пушистым, расслабленным видом олицетворяла абсолютный, непоколебимый покой. Из-за невысокого забора со стороны участка бабы Шуры доносилось шуршание метлы и приглушённое бормотание радиоприёмника, который ставили на «Маяк» каждый вечер ровно в восемь. Обычный провинциальный вечер, каких были сотни и какие, казалось, будут длиться вечно.
Тишину нарушил оглушительный, резкий звук. Тяжёлая входная дверь распахнулась с такой отчаянной силой, что, казалось, хрустнули металлические петли, и дверное полотно с грохотом ударилось о стену веранды, отскочив и снова ударившись, прежде чем застыть в распахнутом положении. Люська, мгновенно растеряв всю свою вальяжность, взвилась в воздух и молнией метнулась на верхушку старой яблони, где замерла, сверкая испуганными глазами из-за листвы. Роман вздрогнул так сильно, что тяжёлый молоток с глухим стуком выскользнул из его рук и ударился о свежую доску, оставив на ней вмятину.
Он резко поднял голову, и сердце его пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, мешая дышать. На пороге стояла Екатерина. Его звонкая, вечно румяная, искрящаяся энергией Катя сейчас была пугающе бледной — такой бледной, что даже веснушки, которые она терпеть не могла, проступили на лице яркими пятнами. Её пальцы нервно теребили край домашнего ситцевого халатика, скручивая ткань в жгут, разглаживая и снова скручивая, а губы, обычно яркие и смешливые, жалко подрагивали, словно она пыталась что-то сказать, но не могла. В огромных, красивых глазах стояли слёзы — крупные, тяжёлые, которые вот-вот должны были покатиться по щекам.
В голове Романа мгновенно пронёсся ураган самых страшных, чёрных мыслей. Он перебирал варианты, один страшнее другого: авария? кто-то из родных? плохие анализы? воздух вдруг стал таким плотным и тяжёлым, что ему показалось, он даже утратил способность дышать. Он попытался подняться навстречу жене, но ноги будто налились свинцом и отказывались слушаться.
Катя сделала шаг вперёд, потом другой. Она спускалась по новым, ещё не покрашенным ступенькам крыльца медленно, как во сне, ступая осторожно, будто боялась оступиться. В её движениях появилась какая-то странная, непривычная осторожность, которая совершенно не вязалась с её обычной порывистостью. Она подошла к мужу вплотную, не говоря ни слова, остановилась так близко, что он чувствовал тепло её тела даже через футболку. Екатерина протянула вперёд руку, и Роман увидел, как она дрожит — мелко, часто, так, что, казалось, вибрирует сам воздух вокруг её пальцев.
В широкую грудь Романа, прямо туда, где под тканью рабочей футболки гулко и неровно, предчувствуя беду, колотилось сердце, уткнулся гладкий кусочек белого пластика. Она ткнула его почти сердито, с вызовом, но рука при этом дрожала, и этот контраст между жестом и состоянием был таким трогательным, что у Романа перехватило дыхание.
Роман опустил глаза. Взгляд сфокусировался не сразу — он смотрел на маленькое прямоугольное окошко, не понимая, что видит, пока мозг медленно, словно нехотя, обрабатывал информацию. А потом он увидел две полоски. Яркие, бескомпромиссные, кричаще-бордовые линии на белом фоне. Секунда, две, три, четыре. В его уставшем, одурманенном страхом мозгу медленно проворачивались шестерёнки, переводя эти две крошечные линии на человеческий язык. А когда перевод наконец состоялся, у него зазвенело в ушах.
— Я беременна, дурак ты мой гаражный, — вдруг всхлипнула Екатерина, и голос её, такой знакомый, такой родной, дрогнул и сорвался на высокой ноте, переходя в счастливый, освобождающий плач. Она закрыла лицо обеими ладонями, прячась от него, и плечи её беспомощно, трогательно затряслись от подступивших рыданий — счастливых, долгожданных, таких светлых, что Роман почувствовал, как у него самого защипало в глазах.
А потом Роман закричал. Это был глубокий, раскатистый крик абсолютно счастливого мужчины, который услышала, наверное, половина их улицы — такой мощный и неожиданный, что где-то за забором испуганно зашёлся лаем соседский пёс, а следом за ним, сбиваясь с ритма, залаяли остальные. Звякнуло упавшее металлическое ведро бабы Шуры, и она, наверное, перекрестилась в своей кухне, гадая, что за оказия приключилась у молодых соседей. Одним движением Роман выпрямился, его сильные руки обхватили Екатерину за талию, и он легко, будто пушинку, оторвал её от земли.
— Катя, — выдохнул он с такой силой, что голос прозвучал хрипло, почти прострекотал. — Родная моя, девочка моя, ты слышишь, что ты мне сказала?
Он закружил её по двору, не замечая ни разбросанных инструментов, ни липких опилок, которые прилипали к подошвам его рабочих ботинок. Екатерина смеялась сквозь слёзы, запрокинув голову, обхватив мужа за крепкую шею, а он всё кружил и кружил её, и мир вокруг них превратился в размытое пятно из зелени яблонь и вечернего неба. Он целовал её мокрые от слёз щёки, прохладный нос, дрожащие губы, которые всё ещё не могли успокоиться и то и дело расплывались в новой улыбке, зарывался лицом в её тёплую шею, вдыхая её запах так глубоко, словно пытался сохранить его внутри себя навсегда, на все предстоящие месяцы ожидания и бессонных ночей. Его жёсткая щетина колола нежную кожу, но Катя лишь сильнее прижималась к нему, смеясь так звонко и чисто, как, наверное, не смеялась никогда в жизни.
— Пусти, сумасшедший, голова закружится! — пискнула она наконец, задыхаясь от смеха и переполнявшей её нежности, когда он всё же остановился, но продолжал держать её на весу, не желая отпускать.
Продолжение :