Осень в том году выдалась дождливая, слякотная, какая-то особенно липкая. Октябрь вроде бы уже, а по ощущениям — глубокий ноябрь. Ветер швырял в лобовое стекло мокрые листья, они тут же размазывались по стеклу, и дворники с натужным скрипом сгоняли эту кашу к краям. Виктор Петрович Коновалов, старший оперуполномоченный отдела по борьбе с организованной преступностью, в который уже раз выругался сквозь зубы. Не то чтобы он был человеком раздражительным — нет, просто погода эта действовала на нервы, как нытьё несносного родственника, который пришёл в гости и никак не уйдёт. А ещё этот кофе из пластикового стаканчика, купленного в ларьке на углу, уже остыл и приобрёл привкус жжёной резины.
Рядом сидел его напарник, Алексей Воробьёв, молодой ещё парень, всего третий месяц как перевёлся к ним из районного отдела. Алексей нервно барабанил пальцами по приборной панели. Тоже, видать, переживал. Оно и понятно: первое серьёзное дело. До этого — мелочи, кражи, бытовуха. А тут — банда. Торговцы оружием. Стволы, которые расходились по всему городу, оседая в карманах криминальных авторитетов и сумках мелких гопников. Оружие — это серьёзно. Оружие — это значит, кто-то потом умрёт. И Коновалов это понимал лучше, чем кто-либо.
— Витя, а может, не придёт? — спросил Алексей, не поворачивая головы. Его взгляд был прикован к тёмному окну на втором этаже серой пятиэтажки. Типичная застройка семидесятых: обшарпанные стены, покосившиеся балконы, вечный запах подвала и жареного лука.
— Придёт, Лёха, придёт. Куда он денется? — Коновалов отхлебнул мерзкий кофе и поморщился. — Информатор сказал, что сегодня будет встреча. Значит, будет.
Информатор. Этот слово Коновалов произносил с всегда с лёгким пренебрежением. Нет, он понимал: без стукачей, без агентуры работа оперативника невозможна. Но доверять им полностью? Ни за что. Они продают информацию так же легко, как другие продают газеты на углу. Сегодня сливают тебе бандитов, завтра бандитам сливают тебя. И тогда уже не ты сидишь в засаде, а тебя ищут по оврагам.
Машина стояла метрах в тридцати от подъезда. Обычная «Волга», неприметная, серая, какие тысячи ездят по городским дорогам. Номера местные, не оперативные — специально подобрали, чтобы не бросалось в глаза. Группа захвата должна была подойти с другой стороны, через арку. Они должны были перекрыть задний двор, чтобы никто не ушёл через чердак или подвал. Всё было продумано. Всё было, как всегда, продумано. Но Коновалов знал: план — это одно, а жизнь — совершенно другое. Жизнь имеет дурацкую привычку вносить свои коррективы в самые выверенные схемы.
Он вспомнил свой первый серьёзный arrest. Тоже был дождь. Тоже сидели в машине. Тоже ждали. Тогда всё пошло наперекосяк: подозреваемый вышел не из того подъезда, с ним была женщина с ребёнком, и оперативники полчаса решали, как быть. В итоге упустили. Упустили, потому что жалко стало женщину с ребёнком. А потом этот тип застрелил двух человек. Коновалов до сих пор помнил лица тех людей с фотографий в деле. И женщину ту помнил. И себя — молодого, наивного, уверенного, что можно работать чисто, благородно, как в книгах. Нельзя. Работа оперативника — это грязь. Грязь под ногтями, грязь в мыслях, грязь на совести. Вопрос лишь в том, сколько этой грязи ты готов на себя принять.
— А если у него там кто-то есть? — снова подал голос Алексей. — Женщина, дети?
— Нет там никого, — отрезал Коновалов. — Он живёт один. Бабы к нему не ходят, детей нет. Только стволы.
— Откуда вы знаете?
— Знаю, Лёха. Я про него знаю больше, чем он сам про себя знает.
Это было правдой. Коновалов уже неделю изучал каждый шаг этого типа. Сергей Анатольевич Волков, тридцать четыре года, судимостей нет, работает менеджером в какой-то мелкой фирмёнке по продаже стройматериалов. Официально. Неофициальally — один из ключевых игроков в цепочке поставок оружия. Не главный, нет. Главные — те сидят в тёплых кабинетах и не пачкают руки. А такие, как Волков — курьеры, связные, мелкая сошка. Но именно из таких сошек складывается вся система. Убери одну — система дышит. Убери десять — система дышит. Но если убирать методично, последовательно, годами — можно разрушить всю эту прогнившую конструкцию. Это Коновалов тоже понимал.
Часы на приборной панели показывали без двадцати одиннадцать. Группа захвата уже должна была занять позиции. Коновалов потянулся к рации, чтобы уточнить, но тут дверь подъезда распахнулась.
— Лёха, — выдохнул он, не поворачивая головы. — Это он.
Волков вышел на крыльцо и сразу же как-то странно огляделся. Не так смотрит человек, который просто вышел покурить или вынести мусор. Так смотрит человек, который ждёт опасности. Или — который знает, что danger рядом. Он был в кожаной куртке, джинсах, на голове — кепка, натянутая на глаза. Типичный образ мелкого бандита из девяностых. Хотя какие девяностые — ещё даже не начались. Но воздух уже пропитался предчувствием перемен. Коновалов это чувствовал нутром.
Волков быстро сбежал по ступеням и направился к стоящей неподалёку «девятке». Тёмной, грязной, с одним разбитым фонарём. Машина явно готовилась к отъезду — из выхлопной трубы валил дымок.
— Что он делает? — прошептал Алексей. — Он же не должен...
— Он уходит, — Коновалов уже хватался за ручку двери. — Кто-то сдал. Кто-то его предупредил.
Это было худшее, что могло случиться. Хуже — только если бы он вышел с гранатомётом. Предупредили. Значит, утечка. Значит, где-то в системе дыра. Значит, кто-то из своих — или кормит бандитов, или сам на их крючке. Это нужно будет разбирать потом. А сейчас — нужно было действовать.
— Группа на связи? — рявкнул Коновалов, бросаясь к машине.
— Да, только что...
— Блокируйте задний двор! Он уходит!
Но было уже поздно. Волков прыгнул в «девятку», и она рванула с места так, что из-под колёс брызнул гравий. Коновалов и Воробьёв едва успели заскочить в свою «Волгу». Алексей, сидевший за рулём, вдавил педаль газа в пол. Двигатель взревел, машина дёрнулась и помчалась вслед за удаляющимися фарами.
— Рация! — крикнул Коновалов. — Вызывай! Пусть перекрывают выезды!
Алексей одной рукой крутил баранку, другой тянулся к рации. Но машина прыгала на ухабах, рация выпала из гнезда и упала на пол. Коновалов схватил её, вдавил кнопку передачи.
— Центр! Говорит Коновалов! Подозреваемый уходит по улице Строителей в направлении выезда из города! Требуется блокировка!
В ответ — только треск и шипение. Тогда рации были ненадёжными приборами. В помещении — ещё куда ни шло. Но в движении, особенно по таким разбитым дорогам — почти бесполезны. Коновалов тряс рацию, как можно трясти только ребёнка или собаку, но та лишь издавала нечленораздельные звуки.
— Не работает, — выдохнул он, швыряя рацию на сиденье. — Догоняем сами.
Город остался позади. Фонари попадались всё реже, потом исчезли совсем. Только фары выхватывали из темноты куски шоссе, деревья по обочинам, редкие знаки. Волков гнал на скорости далеко за сотню. Алексей тоже не жалел ни газа, ни нервов. Коновалов вцепился в ручку двери так, что побелели костяшки пальцев. Он не любил гонки. Он вообще не любил скорость. В его возрасте — а было ему сорок три — начинаешь ценить размеренность, надёжность, предсказуемость. Но работа есть работа.
— Витя, он сворачивает! — крикнул Алексей.
Действительно, впереди «девятка» резко взяла вправо, уходя на просёлочную дорогу. «Волга» рванула следом. Под колёсами захрустел гравий, машину начало бросать из стороны в сторону. Коновалов почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Сказывались долгие часы сидения в засаде и остывший кофе.
— Сколько мы его уже гоняем? — спросил он, глядя на часы.
— Минут тридцать, может, сорок.
Сорок минут. Сорок минут адреналина, страха, напряжения. Коновалов думал о том, что будет, если они его упустят. Доложат начальству. Начальство наорёт. Потом будут проверки, разбирательства, кто виноват, почему не сработала связь, почему группа захвата не успела. А виноваты будут, конечно, оперативники. Они всегда виноваты. Система не любит признавать свои ошибки. Система любит искать крайних.
— Витя, я ближе! — Алексей поддал ещё газу. — Сейчас прижму!
— Осторожнее, Лёха! Не угроби нас!
Но молодой опер не слышал. Или не хотел слышать. Ему нужно было доказать — себе, напарнику, всему миру — что он способен на решительные действия. Коновалов это понимал. И боялся этого. Молодость всегда рвётся в бой. А опыт — опыт учит, что иногда лучше отступить, перегруппироваться, атаковать потом. Но сейчас отступать было нельзя. Сейчас нужно было брать.
Алексей поравнялся с «девяткой» и начал прижимать её к обочине. Волков, видимо, понял, что уйти не получится, и тоже начал вилять, пытаясь не дать себя зажать. Две машины неслись по тёмной дороге, как два разъярённых зверя. Теперь это была уже не гонка. Это была схватка.
— Лёха, не гони его в кювет! Нам он нужен живым!
Но было поздно. Волков резко затормозил, «Волга» проскочила вперёд, и Алексей, пытаясь вернуться в позицию, слишком резко выкрутил руль. Машина занеслась, её начало крутить. Коновалов почувствовал, как мир переворачивается. Удар. Хруст металла. Темнота.
Он пришёл в себя через секунду. Может, через минуту. Трудно сказать. В голове гудело, в глазах плавали цветные круги. Правая рука болела — видимо, ударился при перевороте. Он повернул голову к Алексею. Тот сидел, вцепившись в руль, с разбитым лбом, но живой.
— Лёха, ты как?
— Живой, — выдохнул тот. — А он?
Коновалов выглянул в разбитое окно. «Девятка» тоже лежала на крыше, метрах в десяти от них. Вокруг — куски разбитого пластика, осколки стекла, какие-то детали. Из машины доносились стоны.
— Вылезай, — скомандовал Коновалов, толкая дверь. — Берём его.
Выбраться из перевернувшейся машины — та ещё задача. Коновалов ушиб плечо, правая рука почти не слушалась. Но адреналин делал своё дело. Он выбрался на мокрую траву обочины и тут же почувствовал, как в нос ударил запах бензина. Хорошо, что не загорелись. Это было бы совсем худо.
Алексей выбрался следом. Оба стояли, пошатываясь, глядя на перевёрнутую «девятку».
— Достаём, — сказал Коновалов, и они заковыляли к машине бандита.
Волков был в сознании, но выбраться сам не мог — его придавило рулём. Пришлось тянуть силой.
Он стонал, матерился, но не сопротивлялся. Видимо, понимал — сопротивляться бессмысленно. Коновалов надел на него наручники — левой рукой, правая всё ещё плохо слушалась — и усадил на траву.
— Всё, сука, допрыгался, — выдохнул он, переводя дух.
Только теперь он обратил внимание на содержимое машины. Заднее сидение было завалено оружием. Настоящий арсенал. Два автомата — Калашникова, судя по форме. Несколько пистолетов. Обрез двустволки. Ящики с патронами. Это была не просто поимка курьера. Это была удача. Большая удача.
— Лёха, смотри, — Коновалов кивнул на оружие. — Это мы взяли. Это — наша удача.
Молодой опер смотрел на оружие с каким-то страхом и восторгом одновременно. Он ещё не привык. Ещё не видел, что такое оружие может натворить. Коновалов видел. И потому смотрел на эти стволы с тоской. Каждый из них — чья-то потенциальная смерть. Хорошо, что теперь они не убьют никого.
— Витя, что делать будем? — Алексей огляделся. — Машины разбиты. Рация не работает. Мы хрен знает где.
И действительно. Кругом — темнота, лес, ни огонька. Шоссе, по которому они гнали, было где-то рядом, но просёлочная дорога, на которой они перевернулись, уходила куда-то в никуда. Коновалов посмотрел на часы. Почти час ночи. Осень, ночь, просёлок — картина максимально безрадостная.
— Пошли к шоссе, — решил он. — Там хоть машины попадаются.
Волкова пришлось тащить. Он шёл, но неохотно, волоча ноги, словно они были сделаны из ваты. Коновалов предположил, что он тоже ушибся при перевороте. Да и нервное потрясение сказывалось. Ещё недавно он был свободным человеком, строил планы, жил своей жизнью. А теперь — наручники, ночь, разбитые машины и двое оперативников, которые ведут его неизвестно куда.
До шоссе они добрались минут за двадцать. Коновалов посмотрел вдоль тёмной ленты асфальта. Ни фонарей, ни домов, ни заправок. Только лес с обеих сторон и редкие пролетающие машины.
— Будем голосовать, — сказал он.
— Кто тут остановится? — усомнился Алексей. — Ночь, трое мужиков, один в наручниках...
— Значит, остановим того, кто остановится.
Они стояли на обочине, мокрые, грязные, с разбитыми лицами. Коновалов чувствовал себя полным дерьмом. День начинался нормально — кофе, сигареты, планы на захват. А заканчивался катастрофой. Две разбитые служебные машины, арестованный, которого нужно доставить в контору, и полная неизвестность.
Первая машина пролетела мимо, даже не сбавив скорости. Вторая — тоже. Третья... Коновалов вышел на дорогу, поднял руку, но водитель лишь газанул, обходя его буквально в полуметре. Был бы другой человек — мог бы и ударить.
— Видишь? — Алексей сплюнул. — Никто не остановится.
— Остановится, — Коновалов подошёл к Волкову, обыскал его карманы и достал пачку сигарет. Закурил. Горло болело, голова гудела, но никотин немного успокаивал. — Кто-нибудь да остановится.
Но машины проезжали одна за другой, и никто не думал останавливаться. Коновалов понимал этих водителей. Глухая ночь, пустынное шоссе, на обочине трое грязных мужиков со свирепыми рожами. Он бы сам не остановился. Нельзя в наше время останавливаться. В наше время остановиться — значит рискнуть жизнью.
— Может, так и простоим до утра? — Алексей сел на придорожный камень. — Утром машины пойдут чаще.
— До утра мы тут околеем, — Коновалов посмотрел на небо. Тучи сгущались, обещая новый дождь. — И потом, его нужно в контору. Он — свидетель. Он — улика. Он — всё наше дело.
Волков молчал. Он сидел на траве, уставившись в землю, и казался полностью подавленным. Коновалов смотрел на него и думал: а ведь этот человек — всего лишь винтик. Маленький, незначительный винтик в огромной машине. Винтики меняют, винтики ломаются, винтики выбрасывают. Но машина едет дальше. И arrests таких, как Волков, ничего не меняют. Нужно брать тех, кто наверху. Тех, кто нажимает на кнопки. Но тех — не берут. Те — неприкосновенны. Или пока неприкосновенны.
Вдалеке показались фары. Не легковушка — что-то больше. Автобус? Коновалов прищурился. Да, автобус. Междугородний, судя по всему. Шёл он небыстро, наверное, не ожидал встретить кого-то в такой час на такой дороге.
— Лёха, — Коновалов повернулся к напарнику. — У нас остался один способ.
— Какой?
— Жёсткий. Подними автомат.
— Что?
— Подними автомат, я сказал. И действуй по моей команде.
Алексей неохотно подошёл к месту, где они оставили оружие, и поднял один из автоматов, извлечённых из машины Волкова. Вернулся к Коновалову с видом человека, который делает что-то неправильное. И Коновалов чувствовал то же самое. Но выбора не было.
Автобус приближался. Коновалов вышел на середину дороги, поднял руку. Автобус сбавил скорость. Водитель, видимо, думал, что на дороге авария или кто-то нуждается в помощи. Добрая душа. Сейчас он пожалеет о своей доброте.
Когда автобус был уже близко, Коновалов кивнул Алексею. Тот, понимая, что отступать некуда, поднял автомат и направил на лобовое стекло. Коновалов выхватил пистолет. Вместе они представляли собой живописную картину: двое грязных, избитых мужиков с оружием посреди ночного шоссе.
Автобус остановился. Дверь с шипением открылась. За рулём сидел мужчина лет пятидесяти, с усами и испуганными глазами.
— Вы... вы кто? — его голос дрожал.
— Милиция, — Коновалов убрал пистолет и достал удостоверение. — Оперативная задача. Нам нужен транспорт.
Водитель смотрел на них, и видно было, что он не верит. Не верит, что эти двое оборванцев с оружием — милиция. Не верит, что происходящее — реальность. И что он может сделать? Автомат направлен прямо на него. Люди с автоматами обычно не шутят.
— Садитесь, — выдохнул он, и голос его сорвался на фальцет.
Коновалов втолкнул Волкова в автобус, жестом пригласил Алексея. Тот, всё ещё сжимая автомат, зашёл последним и уселся рядом с задержанным. Водитель тронул автобус, и они поехали. В салоне было темно и пусто — только эти четверо в странной ночной поездке.
— В город, — бросил Коновалов. — К управлению на Лесной.
Автобус ехал медленно. Водитель то и дело поглядывал в зеркало заднего вида, и взгляд его был полон ужаса. Он явно думал, что его везут куда-то убивать. Или что эти бандиты сейчас начнут его грабить. Коновалов видел этот страх и понимал его. Но ничего не мог сделать. Любые слова прозвучали бы фальшиво.
— Долго ещё? — спросил Алексей, когда они проехали уже полчаса.
— Часа полтора, — отозвался водитель. — Ночью дорога пустая, можно быстрее.
— Так гони быстрее, — буркнул Коновалов.
Волков всё это время молчал. Он сидел, уставившись в окно, и Коновалов думал о том, что творится у него в голове. О чём думает человек, который только что потерял свободу? О семье? О друзьях? О том, как его сдали? Или просто — о том, как быстро всё изменилось?
Коновалов вспомнил свой первый арест. Тогда он тоже думал о том, как быстро меняется жизнь. Ещё минуту назад ты — свободный человек, ты строишь планы, ты смеёшься, ты любишь. А потом — щелчок наручников, и всё. Точка. Дальше — другая жизнь. И хорошо, если ты — тот, кто надел наручники. А если тот, на ком их надели? Коновалов не хотел думать об этом.
Когда автобус наконец остановился у здания управления, водитель буквально выпрыгнул из кабины. Он бросился к двери дежурной части с криками:
— Помогите! Бандиты! Бандиты захватили автобус!
Коновалов вышел следом, держа Волкова за локоть. Алексей вышел последним, всё ещё с автоматом. Дежурный выскочил на крыльцо с пистолетом наготове, но увидев знакомые лица, опустил оружие.
— Коновалов? Ты чего? Это что за представление?
— Задержанный, — Коновалов толкнул Волкова к дежурному. — Оформляй. И оружие в машине — целый арсенал. Потом заберёте.
Дежурный смотрел на них с недоумением, но спорить не стал. Оперативники отдела по борьбе с организованной преступностью были известны своими странными методами. К этому привыкли.
Водитель автобуса стоял в стороне, тяжело дыша, и смотрел на оперативников с ненавистью и облегчением одновременно. Он всё ещё не верил, что всё закончилось. Не верил, что эти бандиты с автоматами — на самом деле милиция.
— Извините, — Коновалов подошёл к нему. — Служба. Ничего личного.
Водитель не ответил. Только отвернулся и пошёл к своему автобусу. Коновалов смотрел ему вслед и думал о том, что завтра водитель расскажет эту историю всем своим знакомым. И все будут качать головами и говорить о том, какие сейчас времена настали. О том, что милиция работает как бандиты. И в чём-то они будут правы.
На следующий день был разбор. Коновалов и Воробьёв стояли в кабинете начальника, ожидая разноса. Начальник, полковник с виду спокойный, но с характером жёстким, слушал их рапорт, хмурился, теребил карандаш. Коновалов знал этот ритуал. Сейчас будет кричать. Будет грозить увольнением. Будет говорить о том, что они позорят систему.
— Так значит, остановили автобус под дулом автомата? — полковник посмотрел на Коновалова.
— Так точно, товарищ полковник.
— Угрожали водителю?
— В каком-то смысле... да.
— Разбили две служебные машины?
— Они опрокинулись при задержании.
Полковник отложил карандаш и откинулся в кресле. Коновалов приготовился к худшему. Выговор. Строгий выговор. Может, даже лишение премии. В последнее время начальство не церемонилось.
— Коновалов, — полковник потер переносицу. — Ты сколько лет работаешь?
— Пятнадцать, товарищ полковник.
— Пятнадцать лет. И всё равно выдумываешь... — он замолчал, потом вдруг усмехнулся. — Цель оправдывает средства.
— Что?
— Цель оправдывает средства, Коновалов. Ты задержал преступника. Ты изъял оружие. Ты выполнил задачу. Как именно — это уже другой вопрос.
Коновалов не верил своим ушам. Он ждал нагоняя, а услышал... одобрение? Это было непривычно. Это было даже подозрительно.
— Статья четырнадцать Уголовного кодекса, — продолжил полковник. — Необходимая оборона и крайняя необходимость. Вы были в ситуации, когда иных средств не было. Формально — вы действовали в рамках закона. Ну, почти в рамках.
— Товарищ полковник...
— Иди, Коновалов. Иди напиши нормальный рапорт. Не этот... художественный роман. И в следующий раз — думай головой, прежде чем тыкать автоматом в гражданских.
Коновалов кивнул и вышел из кабинета. В коридоре его ждал Алексей.
— Ну что? — молодой опер выглядел встревоженным. — Что сказал?
— Ничего, — Коновалов усмехнулся. — Цель оправдывает средства, Лёха. Запомни эту фразу. Она тебе ещё пригодится.
Они пошли по коридору к своему кабинету. За окном снова шёл дождь. Обычный октябрьский день. Обычная работа. И ничего необычного в том, что двое оперативников остановили автобус под дулом автомата, чтобы доставить задержанного в управление. В их работе нормально было всё. И это, наверное, было самое странное.