Десять лет — срок достаточный для того, чтобы память начала подтасовывать факты, сглаживать острые углы ужаса, превращая некогда пережитое в полузабытый сценарий кинофильма, который смотришь вполглаза. Но эта история не стерлась. Она, словно татуировка, въелась под кожу, и я могу воспроизвести её едва ли не по секундам, с той пугающей четкостью, которая свойственна лишь самым сильным потрясениям.
Все началось с младшей. Она появилась на свет в тот период нашей жизни, когда мы с мужем уже думали, что воспитание детей — это пройденный этап. Старшие дети практически жили своей жизнью: сын оканчивал школу, старшая дочь поступала в медицинский, а мы, уставшие от бесконечной гонки, вдруг решились на это последнее, запоздалое чудо. Лика — так мы её назвали — была ребенком удивительно спокойным. Пока другие матери жаловались на колики, бессонные ночи и истерические крики, моя девочка лежала в своей кроватке, напоминая фарфоровую куклу. Она смотрела на мир огромными, темно-синими глазами, и взгляд её был не младенчески расфокусированным, а глубоким, изучающим, словно она вспоминала что-то очень важное, забытое перед рождением.
Это случилось на третьей неделе её жизни. Был поздний вечер, за окном уже сгущались сентябрьские сумерки, и дом погрузился в ту особенную тишину, когда слышно, как тикают настенные часы и поскрипывают половицы под ногами невидимых домовых. Муж сидел в кресле, рассеянно переключая каналы телевизора, а я, укачивая Лику на руках, чувствовала, как меня медленно, но верно клонит в сон. Запах детской присыпки, теплое дыхание дочери и мерный ритм её сердцебиения действовали гипнотически.
И тут она заговорила.
Это не было агуканьем, не было бессмысленным лепетом или криком голода. Нет. Её крошечный ротик приоткрылся, и комнату наполнил звук. Я бы не назвала это речью в привычном понимании. Это была мелодия. Протяжная, гортанная, невероятно сложная по своей структуре. Звуки переливались, как вода в горном ручье, они скользили, повышались и понижались, образуя фразы, в которых, я готова была поклясться, содержался смысл. Это напоминало старинные церковные песнопения, только услышанные сквозь толщу воды, искаженные и оттого пугающие.
Меня парализовало. Сердце пропустило удар, затем забилось где-то в горле, глухо и часто. Я не могла пошевелиться, только смотрела в лицо своей трехнедельной дочери, которая вещала на неизвестном языке, глядя прямо перед собой, сквозь меня, сквозь стены квартиры. От ужаса по щекам потекли слезы — я даже не сразу это осознала, почувствовав лишь, как соленая влага касается губ.
— Серёжа! — выдавила я наконец, и голос мой прозвучал чужим, сиплым. — Серёжа, камеру!
Муж, кажется, сначала не понял. Он повернул голову, увидел мое перекошенное лицо и, к его чести, не стал задавать лишних вопросов. Он метнулся к шкафу, где среди прочих вещей лежала старенькая цифровая камера, дрожащими руками снял крышку объектива и нажал запись.
— Что это? — шепотом спросил он, глядя на экран.
— Не знаю. Пиши, — выдохнула я, боясь даже вздохнуть, чтобы не спугнуть этот момент.
Она говорила минут пять. Пять бесконечных минут, в течение которых я чувствовала себя персонажем фантасмагорического сна. Никакого страха за ребенка я не испытывала — только животный ужас перед необъяснимым. Лика же оставалась совершенно спокойной. Её личико было сосредоточенным, брови чуть сдвинуты, словно она объясняла что-то очень важное собеседнику, которого мы не видели. А потом она резко замолчала, сморгнула, посмотрела на меня обычным, младенческим взглядом и потянулась к груди.
Слава богу, это больше не повторялось. Никогда. Мы пересматривали ту запись десятки раз, пытаясь разобрать хоть что-то, отнести услышанное к какому-либо из известных языков. Но это было невозможно. Это было что-то древнее, что-то, что существовало до Вавилонской башни, или, наоборот, то, что придет на смену человеческой речи через тысячелетия. Запись осталась на жестком диске, но мы перестали её открывать — слишком тяжелым грузом ложилась она на душу.
Прошло время. Лика начала держать головку, переворачиваться, сидеть. И именно тогда в нашем доме появился Он. Или Оно. Или просто — Некто.
Я заметила это случайно. Лика лежала на развивающем коврике, и я, занимаясь своими делами, проходила мимо. Вдруг она радостно залепетала, вытянув ручки в сторону пустого угла комнаты. Я замерла. Её взгляд следил за чем-то движущимся. Она улыбалась — той самой улыбкой, которой одаривают любимых людей. Она хмурилась, когда «оно» apparently отдалялось, и заливалась смехом, когда «оно» приближалось.
— Кто там, Лика? Кто там пришел? — спрашивала я, чувствуя, как по спине бегут холодные мурашки.
Она лишь агукала в ответ, не сводя глаз с пустоты.
Сначала я списывала это на ветряные мельницы в глазах ребенка, на игры воображения, на соринку, пляшущую в луче света. Но дни шли, а «игра» продолжалась. Это не было похоже на взаимодействие с невидимым другом, которое часто выдумывают дети постарше. Это было наблюдение за реально существующим объектом. Лика четко фокусировала взгляд, протягивала игрушки, а иногда даже, словно выслушав что-то, кивала. Я научилась жить с этим постоянным ощущением чужого присутствия в доме. Признаться честно, мне стало страшно оставаться одной. Я старалась не смотреть в те углы, куда смотрела дочь, боясь увидеть то, что видеть не положено. Но Лика не боялась. Напротив, её визитёр приносил ей радость.
Позже добавилось новое. Ночные пробуждения. Ровно в три часа ночи, в тот час, когда, по преданиям, мир становится тонким, словно папиросная бумага, Лика просыпалась. Не с плачем, нет. Она начинала кричать. Истерично, захлебываясь, с ужасом в глазах. Это был не крик «хочу пить» или «мокро». Это был крик чистого, неподдельного ужаса, смешанного с отчаянием. Она билась в кроватке так сильно, что я боялась за её здоровье.
Муж спал беспробудно — усталость на работе брала своё. Да я и не будила его. Кому хочется делить такой ужас? Я брала дочь на руки, прижимала к себе, чувствуя, как бьется её маленькое сердечко, и шла вниз, в гостиную. Спускаясь по лестнице, я каждый раз чувствовала, как меняется атмосфера. Наверху, в детской, воздух был густым, наэлектризованным страхом. Внизу же, в просторной гостиной с большими окнами, выходящими в сад, становилось легче. Лика почти мгновенно успокаивалась. Мы устраивались на старом диване, я укрывала нас пледом, и под монотонный шум улицы мы проваливались в сон. Почему-то здесь, внизу, Её ночной гость её не тревожил. Или, может быть, здесь было светлей, и тени не казались такими густыми?
Кульминация наступила, когда Лике исполнилось два года. Было лето, жаркое, душное. Старшая дочь, Аня, приехала на каникулы. Она училась на врача в соседнем городе, привозя с собой запах больничных коридоров, стерильной чистоты и спокойной, профессиональной уверенности. Для неё дом был убежищем, местом, где можно было расслабиться после сессии. Она ничего не знала о наших «гостях». Я не хотела пугать её, да и кто бы поверил? Медицина не терпит мистики, а Аня была прагматиком до мозга костей.
В тот день нас было трое: я, Аня и Лика. Муж с сыном уехали на рыбалку, и в доме стояла редкая, почти звенящая тишина, которую нарушал лишь шум холодильника и пение птиц за окном.
Лика играла в гостиной. Она бегала кругами, хлопала в ладоши, смеялась, разговаривала с кем-то взволнованным, торопливым шепотком. Она прыгала вокруг одного и того же места — угла возле высокого шкафа для посуды, и её движения были настолько органичными, настолько вписанными в контекст невидимого мне действия, что я, сидящая с книгой на диване, почувствовала привычный холодок между лопаток.
Аня сидела за столом, перебирая какие-то бумаги, но вдруг подняла голову. Она смотрела на сестру с нескрываемым изумлением, переходящим в беспокойство. Её брови сошлись к переносице, губы сжались в тонкую линию.
— Ма, — позвала она тихо. — Ты видишь это?
— Что? — я постаралась сделать удивленное лицо, хотя понимала, что скрывать бессмысленно.
— Она с кем-то играет. Не сама по себе. Смотри, она следит за кем-то. Она обходит препятствие... которого нет. Она что, разговаривает? — в голосе Ани проступили нотки профессионального интереса, смешанного с семейным страхом.
— У неё есть воображение, — пожала плечами я, но голос дрогнул.
— Воображение — это когда они возят машинки в пустоту. А она... она взаимодействует, мам. Это выглядит жутко.
Аня отложила бумаги. Подошла ближе, присела на корточки, пытаясь поймать взгляд сестры.
— Лика, малышка, с кем ты играешь? — мягко спросила она.
Лика на секунду прервалась, посмотрела на Аню ясными глазами, улыбнулась и махнула рукой в сторону пустого угла.
— Там, — отчетливо сказала она. — Друг.
— Друг? — переспросила Аня. — А какой он? Большой?
Лика кивнула и подняла ручки высоко над головой, показывая рост.
— Большой. Добрый.
Аня встала, отряхнула колени. Лицо её было бледным. Она бросила на меня взгляд, в котором читалось: «Ты понимаешь, что это ненормально?».
— Ладно, — сказала она вдруг, и в её голосе прозвенели вызов и отчаяние. — Давай проверим. Лика, позови своего друга с нами пообедать. Сейчас обед, пусть он сядет с нами за стол.
Я похолодела. Звать? Звать ЭТО? Идея казалась кощунственной, нарушающей какие-то древние запреты. Но Лика пришла в неописуемый восторг. Она захлопала в ладоши, подпрыгнула на месте и рысью побежала к тому самому углу. Там она встала, запрокинув голову вверх — явно разговаривая с кем-то очень высоким. Она что-то лепетала на своем детском языке, махала ручонками, указывала на стол, улыбалась. Мы с Аней замерли, наблюдая за этой пантомимой. Прошла минута, две. Воздух в комнате, казалось, сгустился, стал вязким. Тиканье часов стало оглушительным.
Наконец, Лика повернулась к нам. Её личико выразило легкое огорчение. Она развела ручками и показала жестом, который нельзя было трактовать двояко: «Не идет».
— Не хочет, — констатировала Аня шепотом. — Господи, я схожу с ума. Мам, тебе не кажется, что нам надо показаться врачу? Коллективно?
В тот момент мной овладело странное чувство. Внезапно страх отступил, уступив место дикому, неудержимому любопытству.
Желание увидеть. Увидеть то, что видит мой ребенок. Это стало наваждением. Хватит ходить вокруг да около, хватит бояться теней. Я должна знать правду, какой бы она ни была.
Я встала с дивана. Ноги слушались плохо, ватные, непослушные. Я подошла к тому углу, куда указывала Лика. Пустота. Обои с мелким цветочным узором, пыльная щетка для пыли, забытая на шкафу. Ничего.
Я провела рукой перед собой. Холодный воздух, запах старой мебели. Ничего.
— Что ты делаешь? — спросила Аня сзади, и в её голосе звучала паника.
— Хочу посмотреть, — пробормотала я. — Я должна посмотреть.
Я вспомнила стереограммы. Те самые картинки-шарады, где за хаосом цветных точек скрывается объемное изображение. У меня всегда получалось видеть их с первого раза. Нужно лишь расфокусировать взгляд, смотреть сквозь предмет, расслабить мышцы глаз, позволить мозгу самому достроить картинку. Я смотрела на обои, но не видела их. Я смотрела сквозь них, в глубину комнаты, в толщу воздуха.
Солнце светило ярко, луч бил прямо в глаза, мешая сосредоточиться. Пятна света плясали перед глазами, создавая лишние блики.
— Закрой шторы! — резко скомандовала я, не оборачиваясь.
— Мам, ты пугаешь меня, — голос Ани дрожал, но я услышала шорох, шаги, скрип колец на карнизе.
— Закрой, пожалуйста!
Комната погрузилась в приятный полумрак. Теперь только бледный свет из прихожей и тень от листвы за окном очерчивали контуры мебели. Я снова уставилась в пустой угол. Смотрела не моргая, пока глаза не начали слезиться. Я давила в себе страх, гнала прочь мысли о сумасшествии, о полтергейсте, о фильмах ужасов. Я хотела видеть.
Сначала это было похоже на марево над асфальтом в жаркий день. Воздух дрогнул, пошел рябью. Контуры шкафа поплыли. Я моргнуть не решалась, боясь спугнуть наваждение. И вдруг, словно проявляясь из проявителя в темной комнате, очертания стали четче.
Он стоял там.
Я почувствовала, как перехватило дыхание. Это было существо высотой более двух метров. Оно возвышалось под самым потолком. Оно не было человеком, нет, но анатомически напоминало нас. Две руки, две ноги, голова. Но все это было... прозрачным. Словно вырезанным из слюды, или сотканным из родниковой воды, или вытесанным из глыбы льда. Сквозь него я видела узор обоев, только чуть размытый, искаженный преломлением этой необычной материи.
Он стоял ко мне спиной, точнее, тем, что заменяло ему спину. Лица я не видела. На нем, если можно так выразиться, была одежда — нечто свободное, свисающее мягкими складками почти до пола, похожее на длинный балахон или плащ, но являвшееся частью его тела, его субстанции. Он слегка покачивался, как водоросль на дне реки, или как отражение в зеркале, которое кто-то слегка пошевелил.
И тут я ощутила эмоцию. Не свою. Нет, это не был страх или ужас. От существа веяло чем-то невероятно добрым. Это была не физическая температура, не тепло батареи или луча солнца. Это была Теплота с большой буквы. Чувство глубокого, всепоглощающего покоя, принятия и какой-то древней, мудрой любви. Как будто смотрел добрый дедушка на шалуна-внука. Холодное, ледяное тело излучало душевное тепло, от которого у меня на глазах выступили слезы, но уже не от страха, а от умиления. Я стояла напротив чуда, и чудо это не желало мне зла.
Я пыталась увидеть лицо. Я напрягала зрение до боли в висках, пытаясь пройти взглядом сквозь эту прозрачную материю, увидеть черты. Мне хотелось крикнуть ему, чтобы он обернулся. Но я понимала, что если я моргну или пошевелю головой, наваждение исчезнет.
— Мам? Ты чего? Мам, там кто-то есть? — голос Ани за спиной звенел от ужаса.
— Тссс, — прошипела я. — Не мешай. Я вижу.
Я видела его минут десять, может быть, чуть больше. Это было самое длинное и самое странное время в моей жизни. Я запоминала каждую линию его силуэта, игру света внутри его тела. Лика стояла рядом, крепко держа меня за штанину, и улыбалась, глядя наверх. Для неё это было обыденностью. Для меня — откровением.
Потом он начал таять. Не резко, а постепенно. Его контуры стали менее четкими, он словно растворялся в воздухе комнаты, терял плотность. И вот, через мгновение, в углу снова была пустота. Только обои и щетка на шкафу. Мигрень от напряжения резанула висок, я пошатнулась.
Я повернулась к Ане. Дочь стояла у окна, бледная как полотно, прижимая руку ко рту. В её глазах читалось не мистическое потрясение, а вполне земной, прагматичный страх за психику матери.
— Мама, — сказала она срывающимся голосом. — Ты стояла и смотрела в угол. У тебя были такие глаза... Мам, я сейчас бригаду вызову. Ты бредишь? Ты видела его? Правда видела?
— Я видела, Ань. Я видела его, — сказала я тихо, чувствуя невероятную усталость и странную, светлую грусть. — Он высокий. И он добрый.
Аня лишь покрутила пальцем у виска, но в жесте этом не было злобы, только отчаяние. Она не поверила. Как можно поверить в то, что выходит за рамки учебников анатомии и физиологии? Она видела только пустой угол и мать, впавшую в транс.
Мы пошли обедать. Ели молча. Лика весело стучала ложкой по тароске, что-то напевая себе под нос. Аня часто поглядывала на меня, видимо, прикидывая, к какому именно специалисту меня повезти. А я сидела и сожалела. Жалела о том, что не успела рассмотреть его лучше. Что не увидела лица. Что не могла коснуться его. Жалела, что он ушел.
Больше мне никогда не удавалось повторить этот фокус. Я пробовала. В те же часы, в той же комнате, при том же освещении. Я смотрела в пустоту, расфокусировав глаза, умоляя воздух сгуститься. Но он больше не приходил. Или мой дар зрения, данный на один раз, иссяк. Лика выросла, перестала видеть его, забыла, как забывают ночные страхи. Теперь она обычный подросток, который не верит в сказки.
Но иногда, глубокой ночью, когда в три часа меня будит случайный шум, я просыпаюсь и смотрю в темный угол комнаты. И мне кажется, что воздух там чуть плотнее, чем везде. И я чувствую этот холодок мурашек — не от страха, а от узнавания. Вспоминаю то, короткое мгновение, когда мир приоткрыл мне свою изнанку, и я увидела того, кто оберегал мою дочь. И на душе становится тепло. Странно тепло.
