Осенний вечер наступал как-то сразу — будто кто-то невидимый щёлкнул выключателем, и серый дневной свет, не успев превратиться в золотистый закат, сразу провалился в сизую мглу. По лобовому стеклу такси барабанили капли — не дождь ещё, но уже и не сухая пыль, которая висела в воздухе весь день. Алексей Андреевич, водитель со стажем, привыкший к причудам петербургской погоды, мысленно отметил: к ночи зарядит как следует. Он поправил зеркало заднего вида, слегка сдвинув его, чтобы лучше видеть не только потенциальных пассажиров, но и собственное отражение — седеющие виски, морщины у глаз, которые, несмотря на возраст, оставались живыми и даже озорными. Тридцать семь лет за рулём. Тридцать семь лет чужих разговоров, чужих радостей и чужого горя.
Очередной вызов пришёл в седьмом часу — к ресторану «Белый парус», что на набережной. Алексей Андреевич знал это место: свадьбы, юбилеи, корпоративы. Отгулявшие гости обычно выходили оттуда шумные, разгорячённые, не всегда твёрдо стоящие на ногах. Но работа есть работа. Он включил счётчик и не спеша поехал по указанному адресу.
У входа в ресторан и впрямь толпились люди — мужчины в костюмах, которые к концу вечера уже сидели мешковато, женщины на каблуках, с которых они то и дело соскальзывали на мокрый асфальт. Фотограф с огромной камерой метался между группками гостей, пытаясь поймать последние кадры уходящего торжества. Алексей Андреевич припарковался чуть поодаль — чтобы не мешать и чтобы удобнее было выехать, когда пассажиры усядутся. Наблюдал. Ему нравилось смотреть на чужие праздники — со стороны, не участвуя, но словно бы впитывая чуточку чужого тепла.
Коллеги по таксопарку — несколько машин одного с ним жёлтого цвета — уже подъезжали и разъезжались, увозя гостей в разные концы города. Наконец из ресторана вышла пара, которую невозможно было не заметить. Молодожёны. Жених в тёмно-синем костюме, слегка расслабленном галстуке, с бутоньеркой, которая уже чуть съехала набок. Невеста — в платье, которое даже в тусклом свете уличных фонарей казалось облаком из кружев и атласа. Фата была уже снята, и волосы — тёмные, густые — рассыпались по плечам. Они улыбались друг другу, держась за руки, и эта простота жеста почему-то тронула Алексея Андреевича сильнее, чем любые слова.
Он вышел из машины, открыл заднюю дверцу — профессиональная привычка, которую не искоренить ни одним приложением для вызова такси.
— Садитесь, пожалуйста, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно и доброжелательно.
Молодожёны сели. Жених — Сергей, как выяснилось позже — сразу откинулся на спинку сиденья и положил руку на плечо жены. Невеста — её звали Марина — села прямо, одёрнула платье, поправила что-то в маленькой сумочке, которая лежала у неё на коленях. Машина тронулась.
— Ну как вам свадьба? — спросил Алексей Андреевич, глядя в зеркало заднего вида. — Весело было?
— Ой, дяденька, вы даже не представляете! — заговорила Марина, и голос её зазвенел, как колокольчик. — Такая красота была! И торт — вы видели торт? Нет, вы не могли видеть, но он был такой высокий, такой красивый! И тётушка Лена так танцевала — мы все со смеху умерли!
Сергей улыбался, глядя на жену, и в его взгляде было что-то такое — нежность, усталость и ещё какое-то понимание, которое приходит только к людям, давно знающим друг друга.
— Да, было весело, — подтвердил он. — Правда, я под конец уже устал страшно. Столько гостей, столько разговоров... Но Маринка молодец, всё выдержала.
— Конечно, выдержала! — гордо сказала Марина. — Я же невеста! Невеста должна быть весёлой и красивой весь вечер, это закон!
Алексей Андреевич усмехнулся. Он вспомнил свою свадьбу — тридцать лет назад. Тоже был ресторан, тоже были гости, тоже была жена — красавица Lena, которая через десять лет ушла к другому, оставив ему квартиру, дачу и пустоту, которую он заполнял работой. Но это было давно, и воспоминания уже не кололи сердце, а просто лежали где-то на дальней полке, покрытые пылью времени.
— А вот история была на одной свадьбе, — сказал он, решив развлечь пассажиров. — Жених с невестой едут в лимузине, и вдруг машина ломается. Прямо посреди дороги. Жених выходит, смотрит — а там колесо спустило. Он начинает его менять, в костюме, в белой рубашке, все перепачкался. Невеста сидит, ждёт. И тут мимо проходит мужик, смотрит на жениха и говорит: «Брат, ты бы рубашку снял, а то невеста увидит — передумает выходить!»
Сергей и Марина засмеялись. Марина — звонко, заливисто, откидывая голову назад. Сергей — тише, но как-то теплее, глядя на жену с тем же выражением нежности и усталости.
— Ой, это правда! — воскликнула Марина, отсмеявшись. — У нас тоже такое было! Ну, не с колесом, конечно. Но подружка моя, Ирка, она на самом начале торжества споткнулась и прямо в торт упала! Ну, не всем тортом, конечно, но рукой задела. Крем на руке, на платье... Мы её в дамской комнате оттирали полчаса!
— Да, — кивнул Сергей. — Ирка — она такая. Всегда что-нибудь случается. Но торт спасли, и Ирку тоже.
Они засмеялись снова, и Алексей Андреевич улыбнулся вместе с ними. Ему нравились такие пассажиры — открытые, разговорчивые, делящиеся радостью. Не то что некоторые — садятся с каменными лицами, молчат всю дорогу, а потом ещё и жалуются на что-нибудь. Нет, эти были другими. Светлыми, что ли.
Машина двигалась по набережной, мимо неразличимых в темноте зданий, мимо фонарей, которые отбрасывали жёлтые круги на мокрый асфальт. Алексей Андреевич вёл спокойно, не торопясь — знал, что в такое время на дорогах заторы, и лучше ехать медленно, но уверенно, чем рвануть и застрять в пробке.
— А вы давно работаете в такси? — спросила Марина, подавшись вперёд, чтобы лучше видеть водителя.
— Давно, — ответил Алексей Андреевич. — Тридцать семь лет. С тех пор как в армии отслужил, так и за рулём.
— Ого! — удивился Сергей. — Это ж какой стаж! И не надоело?
— Привык, — пожал плечами Алексей Андреевич. — Работа как работа. Кому-то нравится в офисе сидеть, кому-то на заводе, а мне — за рулём. Люди разные попадаются, истории всякие. Скучать не приходится.
— Это точно, — согласился Сергей. — Я вот в IT работаю, тоже всякие истории бывают. Но у вас, наверное, colourful?
— Что? — не понял Алексей Андреевич.
— Ну, разноцветнее, что ли. Разнообразнее.
— А, ну да, — кивнул водитель. — Разнообразнее. Люди плачут, смеются, ссорятся, мирятся. Кто-то пьяный вёз — еле дотащил. Кто-то рожать ехал — гнал как сумасшедший, еле успели. Кто-то просто молчит и смотрит в окно, а потом говорит «спасибо» и уходит. Всякое бывает.
Марина вздохнула и прильнула к плечу мужа. Сергей обнял её, и они замолчали, глядя в окна на проносящиеся мимо огни.
Алексей Андреевич тоже замолчал. Он думал о том, как странно устроена жизнь. Вот эти двое — молодые, счастливые, только что пережили один из самых важных дней в своей жизни. А он — везёт их, как вёз до этого бизнесмена, который говорил по телефону о сделках, как вёз после этого пожилую женщину, которая плакала о ком-то. И все эти жизни — разные, отдельные — на несколько минут пересекались в пространстве его машины, чтобы потом разойтись навсегда.
Показался их дом — новый жилой комплекс на окраине, с высотками, которые казались в темноте гигантскими свечами. Алексей Андреевич подъехал к подъезду, остановился. На счётчике загорелась цифра: триста семьдесят рублей.
Сергей полез во внутренний карман пиджака, достал бумажник, вытащил пятихрублёвую купюру — новые, хрустящие, с золотистой нитью. Протянул её водителю с улыбкой:
— Спасибо, братан! Сдачи не надо.
Алексей Андреевич потянулся к купюре — но не успел. Марина вдруг перехватила руку мужа, и в её движении было что-то — резкое, властное, неожиданное. Она посмотрела на Сергея округлившимися глазами:
— Серёж, подожди!
Сергей замер. Купюра повисла в воздухе — он не убирал её, но и не настаивал. Марина открыла свою сумочку — маленькую, белую, в тон платью, — и начала рыться в ней. Алексей Андреевич смотрел в зеркало заднего вида и видел, как она перебирает содержимое — губная помада, салфетки, телефон, ключи, ещё что-то. Наконец она нашла кошелёк — тоже маленький, плоский, едва вместивший несколько купюр и монет.
— Вот, — сказала она, доставая деньги. — Триста семьдесят.
Она протянула водителю три купюры — сто рублей, двести, пятьдесят, — а потом начала отсчитывать монеты. Десять рублей, ещё десять, пять, ещё пять... Монеты звенели у неё в ладони, и она пересчитывала их — тщательно, старательно, не замечая, что происходит вокруг.
Алексей Андреевич взглянул на Сергея. Жених сидел неподвижно, глядя прямо перед собой. Лицо его было — как маска. Гладкое, неподвижное, ничего не выражающее. Только глаза — живые, понимающие, усталые — выдавали что-то, что он не говорил вслух. И в этих глазах было столько — растерянность, и стыд, и покорность, и ещё что-то, чему Алексей Андреевич не мог дать названия, но что узнавал сразу. Это было лицо человека, который понял — понял что-то важное о своей жизни, о своём выборе, о своём будущем.
Наконец Марина закончила отсчитывать монеты — ровно семьдесят рублей, мелочью всех достоинств, кроме самых маленьких медяков. Она протянула их водителю с улыбкой:
— Вот, точно. Спасибо вам большое!
Алексей Андреевич принял деньги — купюры и монеты, которые сразу ссыпал в небольшую коробочку для мелочи, лежавшую у него на приборной панели. Он улыбнулся — искренне, без тени насмешки или обиды.
— Спасибо вам, — сказал он. — Счастья вам, здоровья. Всё будет хорошо.
Он вышел из машины, открыл багажник, достал цветы — огромный букет, который лежал там с самого начала поездки, — и небольшую сумку с вещами невесты. Протянул их Сергею, который тоже вышел из машины и стоял теперь у открытой дверцы, ожидая жену. Марина выбралась следом, поправляя платье, и взяла цветы.
Алексей Андреевич посмотрел на Сергея — на его неподвижное лицо, на его глаза, которые встретились с глазами водителя. И тихо, едва заметно, кивнул:
— Держись, братан.
Сергей вдруг усмехнулся — тихо, коротко. Усмешка вышла кривой, горькой, но — усмешкой. Он кивнул в ответ, ничего не сказав. Марина, которая стояла спиной к водителю, обернулась на звук — и тоже улыбнулась, автоматически, не понимая причины веселья, но присоединяясь к нему, как человек, который смеётся просто потому, что смеются другие.
Алексей Андреевич сел в машину, включил зажигание, тронулся.
В зеркале заднего вида он видел, как молодожёны идут к подъезду — Марина впереди, с цветами, Сергей чуть позади, неся сумку. Они показались ему фигурками на старой фотографии — чёткими, неподвижными, навсегда застывшими в этом моменте.
Он поехал дальше, к следующему вызову. Думал о Сергее. О Марине. О том, как странно складываются жизни людей. Он вспомнил — неожиданно, некстати — другую историю, свою собственную, которую давно не вспоминал.
Лена. Его жена. Она тоже была — как Марина. В чём-то. Не в мелочности, нет. Лена была щедрой, доброй, весёлой. Но в чём-то другом. В том, как она смотрела на мир. В том, как она не замечала — или не хотела замечать — того, что было очевидным для него. Они прожили десять лет, и эти десять лет были — разными. Сначала счастливыми, потом — всё менее и менее. И он помнил момент, когда понял, что всё кончено. Не ссора, не измена, не что-то громкое. Просто — взгляд. Её взгляд, скользнувший по нему, как по мебели. Как по чему-то привычному, нужному, но — не живому.
Он тогда не сказал ничего. Просто — понял. И через год они расстались.
«Держись, братан», — сказал он Сергею. И Сергей — понял. Алексей Андреевич видел это по его глазам. Это было — не сочувствие даже. Это было — узнавание. Человек узнал то, что уже знал, но не хотел себе признаться.
Следующий вызов был от женщины, которая ехала из больницы. Она села в машину молча, села, устало откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза. Алексей Андреевич не стал расспрашивать — видел, что говорить она не хочет. Просто вёз её через город, сквозь дождь, который к этому времени уже зарядил по-настоящему, стуча по крыше машины, размывая огни фонарей за окном.
Когда они доехали, женщина открыла глаза, посмотрела на него — и вдруг спросила:
— Вы верите в Бога?
Вопрос был неожиданным, но Алексей Андреевич не удивился. За тридцать семь лет он привык к разным вопросам.
— Не знаю, — честно ответил он. — Наверное, верю. Но не так, как в церкви говорят. Просто — есть что-то. Какая-то сила. Не знаю, как объяснить.
Женщина кивнула. Помолчала. Потом сказала:
— Мама умерла сегодня. Час назад.
Алексей Андреевич не нашёлся, что сказать. Просто молчал — и это молчание было, кажется, тем, что ей было нужно.
— Она была хорошей, — сказала женщина. — Доброй. Я её любила. Но мы ссорились. Часто. Она не принимала меня такой, какая я есть. А я не могла быть другой.
Она говорила — тихо, ровно, как бы самой себе. Алексей Андреевич слушал. Это тоже было частью его работы — слушать. Иногда — больше, чем везти.
— Спасибо, — сказала женщина, когда он высадил её у подъезда. — Спасибо, что слушали.
— Не за что, — ответил он. — Держитесь.
Она кивнула и ушла в темноту подъезда.
Вернувшись в таксопарк, Алексей Андреевич сдал машину, оформил документы, пошёл к себе в раздевалку. Разделся, умылся, посмотрел на себя в зеркало — стареющее лицо, усталые глаза. Он думал о Сергее. О Марине. О женщине, которая потеряла мать. О Лене, которую потерял он. О том, как странно сплетаются жизни.
Он уже собирался уходить, когда в раздевалку заглянул диспетчер — молодой парень, который работал в офисе.
— Алексей Андреевич, — сказал он. — Там жалоба на тебя. Грубое оскорбление клиентки.
— Что? — Алексей Андреевич нахмурился. — Какое оскорбление?
— Невеста. Которую ты вёз вечером. Пишет, что ты её оскорбил.
Алексей Андреевич вспомнил — «Держись, братан». Усмехнулся.
— Да не оскорблял я никого, — сказал он. — Запись есть? Салонная?
— Есть, — кивнул диспетчер. — Пойдём, послушаем.
Они пошли в офис — небольшую комнату с мониторами, на которых отображались машины таксопарка, их местоположение, статусы. Диспетчер нашёл нужную запись, включил. Алексей Андреевич слушал — собственный голос, голоса Сергея и Марины, их разговор, смех, потом — тишина, потом — отсчёт монет, потом — «Держись, братан».
— Вот, — сказал диспетчер, когда запись закончилась. — Никакого оскорбления. Я так и знал, что она гонит. Но заявление подала, мы обязаны разбираться.
— А что она пишет? — спросил Алексей Андреевич.
Диспетчер протянул ему распечатку. Алексей Андреевич прочитал: «Водитель грубо оскорбил меня, сказал, что я жадная, и намекнул, что мой муж должен меня бросить».
Он усмехнулся снова — горько, устало.
— Ничего такого не говорил, — сказал он. — Просто пожелал парню удачи.
— Я знаю, — кивнул диспетчер. — Запись чистая. Штраф снимем. Но она жаловалась — мы обязаны были проверить.
— Да понимаю я, — махнул рукой Алексей Андреевич. — Работа есть работа.
Он вышел из офиса, сел в свою машину — старенькие «Жигули», на которых ездил, когда не был на смене. Дождь продолжался. Он сидел за рулём, смотрел на стекающие по стеклу капли, думал.
О Сергее, который, наверное, сейчас спорит с Мариной. Или не спорит — молчит, как молчал в машине. О Марине, которая не понимает — или делает вид, что не понимает. О женщине, которая потеряла мать. О Лене, которую он когда-то любил.
Он завёл мотор, поехал домой. По дороге — остановился у круглосуточного ларька, купил бутылку пива. Не потому, что хотел выпить. Просто — так захотелось. Он открыл бутылку, сделал глоток, посмотрел на темное небо, на фонари, на дождь, который не прекращался.
— Держитесь все, — сказал он тихо, сам не зная, кому обращается. — Все, кто может.
И поехал домой.
