Документы я привёз в четверг утром.
Охранник на входе знал меня — пропустил без звонка. Раньше я сюда ходил часто: забирал Свету после корпоративов, привозил ей обеды, когда она задерживалась, один раз чинил принтер в её кабинете — потому что Света сказала, что больше некому.
Теперь я привёз документы на развод. Личные вещи она забрала ещё в марте.
Секретарша Лена посмотрела на меня так, как смотрят на человека, про которого всё знают. Мягко. С чуть-чуть виноватым видом. Сказала: Светлана Игоревна сейчас на совещании, подождите.
Я сел на диван в коридоре. Тот самый диван, обитый серым велюром, где мы однажды ждали её вместе с детьми — Света тогда задержалась, а мы поехали встречать её прямо с тренировки Артёма. Артём тогда был в девять лет. Сейчас ему шестнадцать.
Я ждал двадцать минут.
За эти двадцать минут я думал о разном. О том, что квартиру всё-таки придётся делить — хотя она куплена до брака, юрист объяснил, что ремонт был общим и это усложняет дело. О том, что Артём со мной не разговаривает третий месяц. О том, что я забыл купить хлеб по дороге — и теперь дома нет хлеба.
Люди в стрессе думают о странном. Я про это читал. Теперь знаю, что правда.
Семнадцать лет. Я думал, что знаю этого человека наизусть.
---
Свету я увидел случайно.
Она вышла из переговорной раньше, чем я ожидал — быстрым шагом, с папкой под мышкой, что-то говорила на ходу кому-то за спиной. Потом увидела меня. Остановилась на секунду. Поправила волосы — жест, который я знал двадцать лет.
— Женя. Ты уже здесь.
— Привёз документы, — сказал я. — Как просила.
Она кивнула. Взяла конверт. Не открыла.
Рядом с ней стоял Виктор — я узнал его по фотографии с корпоратива, которую случайно увидел у неё в телефоне ещё за полгода до того, как она сказала мне правду. Высокий. Ухоженный. В пиджаке, который стоит как моя месячная зарплата — это я понял примерно. Он посмотрел на меня без враждебности. Спокойно. Как смотрят на мебель.
— Познакомитесь? — спросила Света. Неловко. Не зная, зачем это говорит.
— Нет, — сказал я.
Вышел.
На улице было холодно. Март в Москве — это не весна, это просто серый февраль без праздника. Я постоял у входа, застегнул куртку. Подумал: вот и всё. Семнадцать лет — конверт с бумагами — и «нет». Коротко.
Виктору было пятьдесят два года. Он был директором отдела, под которым работала Света. У него была жена, двое детей и загородный дом в Истре. Это я тоже знал — Света рассказывала про него давно, ещё когда он был «просто начальником». Говорила: умный, жёсткий, умеет добиваться своего.
Наверное, умел.
---
Про увольнение я узнал в кафе.
Позвонил Димка — мы дружили лет двадцать пять, ещё с института. Он работал в смежном отделе той же компании, на другом этаже. Мы давно договорились пообедать — просто так, без повода. Он выбрал кафе рядом с работой, то самое «Шоколадница» у метро, где мы иногда сидели по пятницам ещё до всего этого.
— Слушай, — сказал Димка, когда мы уже допивали кофе. — Ты слышал про Виктора?
— Нет, — сказал я. — А что?
— Компанию купили. Новый собственник. Меняют структуру. — Он помолчал. — Виктора убрали в первую очередь. Говорят, новый владелец привёз своего человека на этот блок.
Я поставил чашку на блюдце.
— А Света?
— Женя, — сказал Димка. — Она работала в его отделе. Понимаешь?
Я понял.
За соседним столиком сидела женщина с ребёнком лет пяти. Ребёнок капризничал — не хотел есть. Женщина уговаривала его тихо, терпеливо, отламывала кусочки булки. Обычный обед. Обычный четверг.
Я подумал: надо бы позвонить Артёму сегодня вечером. Третий месяц не разговариваем нормально. Не знаю, что говорить. Он, наверное, тоже.
— Её тоже уволили? — спросил я.
— Да, — сказал Димка. — На прошлой неделе.
Он смотрел на меня внимательно. Ждал — не знаю чего. Что я обрадуюсь? Что скажу «так и надо»? Я не знал, что сказать. Внутри было тихо. Не облегчение, не злость — просто тихо, как в пустой комнате.
Я думал: она уходила к нему — к должности, к деньгам, к стабильности. К человеку, у которого всё выстроено. Семнадцать лет рядом со мной она называла «топтанием на месте» — это я узнал уже потом, из её разговора с подругой. Случайно узнал.
Может, она была права насчёт меня. Может, я действительно топтался. Не двигался — ждал чего-то, не мог сформулировать чего. Может, если бы я тогда, лет пять назад, поменял работу, пошёл на тот проект, который предлагали, — всё было бы иначе. Может.
Только это уже не имело значения.
— Ты как? — спросил Димка.
— Нормально, — сказал я.
Он не поверил. Я видел. Но переспрашивать не стал — за это я его и ценил всегда.
Мы вышли на улицу. Апрель был такой же серый, как март, только чуть теплее. Димка закурил, предложил мне — я отказал, я бросил три года назад.
— Женя, — сказал он. — Она позвонит тебе. Вот увидишь.
— Знаю, — сказал я.
— И что?
Я подумал секунду.
— Не знаю, — сказал я честно.
И это была правда.
---
Но раньше, чем она позвонила, я кое-что услышал сам.
Это было ещё в тот день, когда привозил документы. Я уже выходил — ждал лифт в конце коридора. Дверь в переговорную была прикрыта неплотно. Голос Светы я узнал сразу — она говорила с кем-то, не слышала меня.
— Виктор говорил, что у нас всё серьёзно, — сказала она. — Что он разведётся. Что это не просто так.
Пауза. Потом — чужой голос, тихий, неразборчивый.
— Я верила, — сказала Света. — Понимаешь? Я правда верила.
Лифт пришёл. Я вошёл. Двери закрылись.
Я ехал вниз и думал о том, что она тоже ошиблась. Что Виктор говорил ей то, что она хотела услышать. Что она уходила не просто от меня — она уходила к картинке, которой не существовало.
Мне не стало от этого лучше.
Но что-то внутри — устаканилось. Как муть оседает на дно, если не мешать.
---
Она позвонила в мае. Поздно вечером.
Я был дома — в новой квартире, которую снял в феврале, когда стало ясно, что тянуть незачем. Однушка на Нагатинской, третий этаж, потолки низкие, батареи гремят по ночам. Зато рядом парк — я по утрам стал ходить туда пешком, не потому что хотел, а потому что надо было куда-то девать время.
Телефон лежал на подоконнике. За окном горели фонари. Где-то во дворе кто-то возился с машиной — звяканье металла, приглушённый мат, снова звяканье. Обычный вечер.
Я взял трубку.
— Женя, — сказала она.
Голос был другой. Не тот, который я знал. Тише. Как будто сдулся.
Из кухни тянуло гречкой — я поставил вариться час назад и забыл убавить. Подумал: надо убавить. Не встал.
— Я слушаю, — сказал я.
— Ты знаешь уже, наверное.
— Знаю.
Молчание. Долгое. Я считал секунды — не специально, просто так вышло. Досчитал до восьми.
— Женя, я не знаю, что делать, — сказала она наконец. Не как просьба о помощи. Просто — вслух.
Я смотрел на фонарь за окном. Жёлтый. Один. В такие фонари всегда летит мошкара летом — роится, кружит, не понимает зачем. Мы с Артёмом когда-то стояли под таким фонарём, он был маленький, показывал пальцем: папа, смотри, они танцуют. Ему было лет шесть, наверное.
— Что ты хочешь от меня? — спросил я.
— Не знаю, — сказала она.
— Света.
— Женя, я...
— Нет, — сказал я.
Не грубо. Просто — нет. Как закрывают дверь. Тихо, без хлопка.
Она замолчала. Я слышал её дыхание. Потом — ничего.
— Ладно, — сказала она наконец.
— Ладно, — повторил я.
Я нажал отбой.
Встал, пошёл на кухню. Убрал огонь под кастрюлей. Гречка не пригорела — успел. Налил воду в стакан. Выпил у окна, глядя в темноту.
---
Он не разводился.
Виктор. Не развёлся. Остался с женой — это Димка узнал через общих знакомых, сказал потом мимоходом, не акцентируя. Просто факт. Света уволена, он уволен, семья у него осталась. Картинка не совпала с обещанием. Бывает.
Я стоял у окна и думал: вот она ошиблась. Поставила всё на человека, который говорил правильные слова. А слова — это просто слова.
Семнадцать лет. Я тоже, наверное, говорил не те слова. Или не говорил вообще — молчал, думал, что и так понятно. Может, это и было ошибкой. Не знаю.
Гречка остыла быстро. Я её не стал есть.
---
Артём позвонил сам. В июне.
Не написал — позвонил. Я не сразу взял трубку — думал, показалось. Потом взял.
— Пап, — сказал он. — Ты как?
— Нормально, — сказал я. — Ты?
— Тоже.
Мы помолчали. По-другому, чем раньше. Не враждебно — просто не знали, с чего начать. Потом он сказал, что сдаёт ОГЭ через две недели. Что нервничает. Что по математике не уверен.
— Приедь, — сказал я. — Порешаем.
Он приехал в субботу. Сидел за моим столом, листал задачники — я смотрел на него и думал: шестнадцать лет. Как быстро. Ещё недавно был тот мальчик с фонариком во дворе.
Про Свету мы не говорили. Ни слова.
Я не знаю, как у неё теперь. Нашла ли работу, где живёт, с кем. Это не моё дело больше. Семнадцать лет — моё дело. А то, что дальше — нет.
Иногда думаю: злорадствую ли я? Честно — не знаю. Когда Димка рассказал про увольнение, первое что почувствовал — не радость. Что-то другое. Усталость, может. Или просто — понял, что всё это было настоящим. Что она не нашла лучшего. Что лучшего — в том смысле, в каком она искала, — не существовало.
Это не утешение. Это просто факт.
Дом пустой. Другой дом — маленький, с гремящими батареями. Но это мой дом. Ключ у меня. Один.
---
Правильно ли она поступила — или просто потеряла всё разом? И правильно ли я — что не поднял трубку во второй раз, когда она перезвонила через час?