Гоша, выслушав всё, откинулся на спинку стула. В его глазах горел не страх, а холодный, аналитический огонь. Он принялся систематизировать информацию, как настоящий учёный на пороге великого открытия, пусть это открытие и вело к вероятному концу света.
— Так. Резюмируем, — начал он, перечисляя пункты на пальцах. — Мы имеем дело с Духом Места. Сущность: сверхмощная. Способ воздействия: проверка «на вшивость» целого народа через восьмерых избранных. Способ нейтрализации: неизвестен. Главный вопрос: его нельзя убить?
— Конечно, нельзя! Спятил? — фыркнул Баюн, нервно теребя свой хвост. — Как ты попробуешь убить память? Ты её можешь подавить, исказить, но не вычеркнуть. Она всегда найдёт лазейку, чтобы напомнить о себе. Обычно — очень болезненно.
— Понятно. Следующий пункт, — невозмутимо продолжил Гоша. — Его нельзя изолировать.
Он посмотрел на кота, тот молча кивнул. Гоша тяжело вздохнул.
— Значит, стандартные протоколы содержания супер-угроз не работают. Вывод: нам нужно, по сути, сдать... дипломную работу. Выполненную в полевых условиях, без права на ошибку, без вспомогательной литературы и без единственного шанса на пересдачу. И если что-то пойдёт не так, — Гоша хрустнул костяшками пальцев, — вероятно, придётся драться. Метафизически или физически — пока не ясно. Кстати, ключевой вопрос: богатыри... они всегда выживают?
Баюн, услышав это, словно сдулся. Вся его энергия, все его клоунские ужимки разом испарились. Он горько, по-стариковски, опустился на стул, и в его глазах мелькнула тяжесть бесчисленных веков.
— Нет, — прошептал он, и его голос вдруг стал тихим и очень старым. — Не всегда. Я... я уже столько раз провожал таких. Молодых. Смелых. Глупых. Умных. Самых лучших. И я... я несу память о них. Об их утрате. Веками. Это самая тяжёлая часть работы.
В архиве повисла тягостная пауза. Даже вещуньи перестали шептаться, глядя на внезапно постаревшего кота.
— Ясно, — абсолютно спокойно, без тени паники, ответил Гоша. Его военная закалка брала верх. — Итак, текущий расклад: богатырей всего двое. Нам нужно собрать за неделю ещё шестерых. Значит, надо думать. Срочно.
— Думать-то когда? — с тоской в голосе встрял Нарэк, до этого сидевший в ступоре. В его голове уже рисовались картины бегства. — Может... может, просто свалить? Забрать семью, друзей и просто уехать подальше?
— Бесполезно, братан, — Баюн горько усмехнулся, снова став самим собой, но с бесконечной усталостью в каждом слове. — Это не локальная угроза. Это системный сбой. Если этот Дух не пройдёт проверку здесь, он может запустить цепную реакцию. Другие Духи Памяти Места по всей планете начнут просыпаться, чувствуя слабину. И тогда... — он развёл лапами, — тогда всеобщий каюк человечеству, да и не только ему. Бежать некуда. Все билеты уже кончились.
Гоша встал и подошёл к огромной карте мира, висевшей на стене.
— Значит, остаётся один вариант, — сказал он, глядя на переплетение стран и континентов. — Сдать этот дурацкий экзамен на «отлично». И желательно — без потерь в составе группы. Приступаем к подбору кадров. У нас всего неделя, чтобы найти шестерых святых с пуленепробиваемой психикой в этом сумасшедшем мире. Что может быть проще?
Пока Гоша вникал в суть грядущего апокалипсиса, пытаясь переварить тот факт, что квантовая пена теперь может подождать, Гриша сидел в своём кабинете и принимал клиентов. Он понимал, что теперь ему придётся работать не только со своими, но и с теми, кто всегда ходил к Нарэку. Сидя за столом, перебирая папки, он чувствовал себя сапёром, который не знает, какая из мин взорвётся первой. Тревога была лёгкой, но неприятной.
Первый клиент из списка Нарэка постучал в дверь.
— Войдите, — сказал Гриша, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.
Дверь открылась, и в кабинет вошла женщина. На первый взгляд — милейшая дама неопределённых лет в строгом платье, с аккуратной причёской и кружевным платочком, который она держала наготове. Но Гриша уже давно научился смотреть не на первый взгляд.
Очки сделали своё дело.
Над головой клиентки клубился едва заметный фиолетовый туман. Он не рассеивался, а медленно вращался, как маленькое личное облако, и от него слезились глаза и хотелось чихнуть. А на её сумочке, увешанной брелоками, прямо на переднем плане сидело крошечное, но невероятно злобное вязаное чучелко. Оно смотрело на Гришу двумя чёрными бусинами-глазами и, казалось, изучало его пульс.
Гриша машинально, не сводя глаз с чучелка, потянулся к планшету.
Экран мигнул и выдал:
Ольга Михайловна Трибунская — Обдериха. Банный дух, специализация: наказание мужчин за нарушение границ. Ведёт бытовую магию, проклятия средней тяжести, особенно преуспела в конфликтах с зятьями. По должности — начальник экономического отдела дочернего предприятия. Энергетический потенциал: высокий. Рекомендуется проявлять максимальную вежливость и не спорить. Последствия для неподготовленного собеседника: от лёгкого недомогания до недельного запора у всех, кого она упомянет.«И это — легко отделался»
Гриша сглотнул.
Он поднял глаза.
— О, Григорий, я рада вас видеть! — всхлипнула Ольга Михайловна, прижимая платочек к глазам. — Нарэка моего куда-то отправили! Сижу, жду, а его всё нет и нет! А тут ещё эти…
Она махнула рукой, и чучелко на сумочке злобно дёрнулось, словно подтверждая: «Да, есть такие».
— Добрый день, Ольга Михайловна, — вежливо улыбнулся Гриша, стараясь не смотреть на вязаную тварь, которая, кажется, начала скалиться. — И спасибо вам большое за те конфеты, что вы мне в прошлый раз дали. Они меня, можно сказать, спасли. Морок быстро отогнали.
— Не благодари, милый, — махнула она рукой, и платочек взметнулся в воздухе, оставляя за собой фиолетовый шлейф. — Я всегда стремлюсь помочь людям. А вот они… — её голос дрогнул, и чучелко на сумочке оскалилось, — неблагодарные!
И понеслось.
Ольга Михайловна, не переводя дух, начала проклинать бывших мужей, бывших любовников, коллег мужского пола, водителей маршрутки, соседей-мужчин. Но больше всего, конечно, доставалось зятю.
Зять появлялся в её монологе везде — и среди коллег, и среди дворников, и среди сантехников, и среди тех, кто, по её мнению, заслуживает отдельного места в аду. Он был и неблагодарным, и ленивым, и руки у него росли не из того места, и дочь его совсем замучил, и внучку учит неправильно, и даже газон перед домом стрижёт не так, как надо.
— И знаете, Григорий, — она подалась вперёд, и фиолетовый туман над её головой сгустился до состояния грозовой тучи, — он ещё и посмел мне сказать, что я в дела молодых лезу! Представляете?!
— Представляю, — осторожно вставил Гриша, пытаясь вернуть диалог в терапевтическое русло. — Ольга Михайловна, а вы сейчас замужем?
— Я всегда замужем! — гордо ответила она. — Уже девятый раз.
И тут же, не переводя дыхания, влепила смачную порцию проклятий нынешнему мужу, который, судя по всему, был виновен в том, что слишком громко дышит, неправильно смотрит, а главное — до сих пор жив.
От мужа она плавно перекинулась на бывших мужей (всех восьмерых, с подробным перечислением их грехов), потом опять на зятя (тут пошло самое смачное, с деталями про газон и неправильно забитые гвозди), потом на начальников — своих, чужих, и тех, кого она видела только по телевизору. Затем настала очередь мужчин из пенсионного фонда («вечно сидят, ничего не делают, а мне каждый месяц доказывай, что я живая!»), потом — из управы, из домоуправляющей компании, из «Горсвета» и из «Мосводоканала». Потом, набрав обороты, она добралась до министров, депутатов и прочих высокопоставленных лиц, которые, по её словам, «тоже мужики, а значит, виноваты во всём».
Гриша слушал, кивал.
— Ольга Михайловна, — настойчиво, но максимально вежливо произнёс он, когда поток проклятий ненадолго иссяк для нового вдоха, — давайте всё-таки перейдём к терапии.
— Не нужна мне никакая терапия! — отрезала она. — У меня и так всё хорошо! Я очень счастливая женщина!
— Но вы не хотите избавиться от этой... ненависти к мужскому полу?
— Нет! — она посмотрела на него как на круглого дурака. — Это моё хобби!
Гриша сдался.
— Так... зачем же вы тогда ходите к психологу?
— Я пенсионерка! — заявила она с видом человека, предъявляющего козырь в безнадёжной партии. — Имею право на бесплатного психолога!
Чучелко на её сумочке согласно закивало, словно подтверждая, что это аксиома и не требует доказательств.
— И потом, — добавила она с кокетливым подмигиванием, — я же на тебя тоже их накладываю. Ты такой душка. Не то что тот Петров, зыркал на меня исподлобья. Но всё равно ты не Нарэк, — вздохнула она с тоской. — Тот так улыбается мне, я его в лоб проклинаю, а он мне: «Ольга Михайловна, вы и сейчас красивая женщина, а раньше, небось, первая красавица в Москве были!». Верните мне Нарэка! Или научись, как он, женщин ценить!
Гриша посмотрел на свои часы проклятий, которые ему выдала Светочка. Стрелка показывала «113». Сто тринадцать проклятий разной степени тяжести прилетело ему за один сеанс. Он инстинктивно подвинул стул поближе к мини-арке, установленной в каждом кабинете психологов на всякий непредвиденный случай.
«Интересно, — с суеверным ужасом подумал Гриша, глядя на захлебнувшийся индикатор, — как же её муж до сих пор жив? Хотя... да он же не первый».
Но вслух он, разумеется, ничего не сказал.
Оставалось только кивать, слушать и ждать, когда поток проклятий иссякнет сам собой. А он не иссякал. Ольга Михайловна перешла на мужчин из налоговой, потом на мужчин из Росгвардии, потом на мужчин вообще — как на биологический вид. Индикатор на часах Гриши мигнул и погас, как бы говоря: «Я сдаюсь, считай сам».
— Ольга Михайловна, — наконец произнёс Гриша, улучив момент, когда она переводила дыхание, — наше время подходит к концу.
— Уже? — она с сожалением посмотрела на часы, которых у неё, кажется, не было, но время она чувствовала нутром. — А я только вошла во вкус. Ну ладно, милый, в следующий раз дослушаешь.
— Обязательно, — с каменным лицом пообещал Гриша.
Ольга Михайловна поднялась, поправила сумочку, на которой чучелко довольно подёргивало вязаными лапками, и направилась к двери.
— Ну, выздоравливай тут, — бросила она на прощание. — И учись улыбаться. Как Нарэк. А то сидишь весь такой... серьёзный. Психолог, а улыбаться не умеешь.
Дверь закрылась. Воздух в кабинете стал заметно чище.
Гриша посмотрел на индикатор часов. Тот молчал. Видимо, отдыхал после такого.
— Ну что, — сказал Гриша мухомору в углу, — ещё один сеанс прошёл.
Мухомор, кажется, с ним согласился.
Гриша открыл окно, впуская свежий воздух, и подумал: «Интересно, Нарэк и вправду улыбается ей в ответ на проклятия? Или просто знает, когда надо вовремя уйти в сторону?»
***
Пока Гоша стоял у карты, в архиве зазвонил внутренний телефон.
Трубку подняла Елена Владимировна.
— Да… — коротко сказала она, выслушала, кивнула. — Поняла. Выдвигаемся.
Она положила трубку и спокойно повернулась к остальным.
— Всё. Группа по проверке уже ждёт у лифта.
— Диоген… — она чуть склонила голову, — возглавляет её Антон Алексеевич. Из бухгалтерии.
Тишина стала плотной, как бетонная плита.
— Этот симпатичный юноша, который часто посещает наш архив? — уточнила Наталья Викторовна, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно.
— Тот самый, который очень не доволен нашей работой и пылью на папках? — спросила Светлана Ивановна, и в её голосе послышалось что-то среднее между уважением и ужасом.
— Который заставил перебрать всю классификацию по бухгалтерии, потому что «индексы должны быть на полтора миллиметра выше», — добавила Наталья Михайловна, прикрывая глаза, будто вспоминала тяжёлые времена.
Диоген замер.
Медленно повернул голову.
— Кто?..
— Антон Алексеевич, — повторила Елена Владимировна с тем самым выражением, с которым обычно сообщают, что больной безнадёжен, но ещё дышит.
Диоген медленно взял со стола какую-то бумагу. Посмотрел на неё. Разорвал. Ещё раз. Бросил на пол.
— Я догадываюсь, откуда растут ноги, — сказал он спокойно. — Спасибо вашей подруженьке.
Никто не ответил.
Четыре пары глаз просто смотрели на него. Молча. Очень выразительно. Четыре образа невинности, которая знает всё, но признаваться не собирается.
— У нас конец… — начала было Наталья Михайловна, но Диоген резко поднял руку.
— Хватит, — отрезал он. — Сам знаю.
Никто не улыбнулся.
Диоген выдохнул. И с видом человека, которого ведут на казнь, но он решил умереть с достоинством, вышел из кабинета.
У лифта уже стояли трое.
Антон Алексеевич — аккуратный, собранный, в идеально отглаженном костюме, с папкой, зажатой под идеальным углом, и с выражением лица человека, который умеет находить ошибки в отчётах даже во сне. И просыпаться от этого с чувством глубокого удовлетворения.
Рядом — девушка из кадров, с блокнотом и внимательным взглядом.
И мужчина лет сорока из службы контроля — с таким лицом, будто он всю жизнь проверяет, кто где не так сидит.
Они обернулись.
Диоген остановился. Окинул их взглядом. Задержался на Антоне Алексеевиче с таким выражением, будто перед ним был не человек, а личная катастрофа, завернутая в идеально выглаженный костюм.
— Прекрасно, — тихо сказал он. — Просто прекрасно.
Антон Алексеевич слегка приподнял бровь. Миллиметр. Не больше. Но этого хватило, чтобы Диоген внутренне сжался.
— У нас проверка поведения персонала на рабочем месте, — спокойно, как будто объяснял первокласснику, что дважды два — четыре, ответил он. — Если для вас это проблема — возможно, есть причины.
— Есть, — парировал Диоген, и его голос стал на полтона выше. — Одна из них стоит передо мной в костюме, который, кстати, на три миллиметра длиннее, чем положено по корпоративному стандарту.
Антон Алексеевич опустил взгляд на свои рукава. На секунду в его глазах мелькнуло что-то, похожее на панику. Но только на секунду.
— Это моя личная особенность, — отрезал он. — Не влияет на качество проверки.
— Всё влияет! — вкрадчиво сказал Диоген. — Если человек не может соблюдать стандарт длины рукава, как он может оценивать работу других людей?!
— Я оцениваю не работу, а поведение, — спокойно поправил Антон Алексеевич. — И ваше поведение, судя по вашему тону, уже требует первого пункта протокола.
Диоген открыл рот, чтобы ответить что-то уничтожающее, но тут в разговор вмешался Нарэк. Он вышел из-за спины вещуний с такой улыбкой, которая способна разоружить даже самого заядлого перфекциониста.
— Антон Алексеевич, вы абсолютно правы, протокол — это важно. Документооборот — основа любой проверки, — начал он, загораживая собой уже готового взорваться кота. — Но, может, начнём с нижних этажей? С подвалов? Там, говорят, за прошлый месяц накопилось... ну, много всего. Клининговые компании инвентарь складируют, служба охраны мониторы проверяет, техника стоит. Самое место для серьёзной проверки.
Антон Алексеевич задумался. Взвесил папку в руке.
— Подвалы? — переспросил он. — Это зона ответственности службы безопасности и хозяйственного отдела.
— Вот именно! — подхватил Нарэк с энтузиазмом. — Там столько всего можно проверить! Инвентаризация, учёт, порядок хранения...
Антон Алексеевич посмотрел на девушку из кадров. Та кивнула — мол, логично. Посмотрел на мужчину из службы контроля. Тот пожал плечами — ему всё равно, где проверять.
— Хорошо, — сказал Антон Алексеевич. — Начинаем с подвалов.
Он нажал кнопку вызова. Лифт открылся. Антон Алексеевич, девушка из кадров и мужчина из службы контроля шагнули внутрь.
— Вы с нами? — спросил Антон Алексеевич, оглядываясь на Диогена.
— Мы догоним, — быстро сказал Диоген. — Нужно папки взять. Для объективности.
Антон Алексеевич кивнул, и двери закрылись. Лифт уехал вниз.
Диоген тут же развернулся к Нарэку.
— Подвалы? — переспросил Диоген, и в его голосе слышалось искреннее недоумение. — Ты отправил бухгалтера с проверкой в подвалы? Зачем?
— Там сидят боевые маги, — невозмутимо ответил Нарэк.
— И? — не понял Гоша.
— И, — Нарэк понизил голос, — нам же нужны богатыри. Я думаю, из них кто-нибудь да подойдёт. А пока бухгалтер их проверяет, мы можем... ну, присмотреться.
Диоген и Гоша посмотрели на него с таким выражением, будто Нарэк только что предложил устроить конец света на год раньше.
— Ты вообще представляешь, где находятся маги? — спросил Гоша, понижая голос до шёпота. — Маги этажами ниже. Вход по электронным пропускам. Потом ещё ниже — специальный допуск, зона «Совершенно секретно».
— Ну и что? — не понял Нарэк.
— А то, что там два цербера сидят, — пояснил Гоша. — Настоящих. Которые знают запах всех магов и людей, кому можно там работать. Если запах не тот — они тебя даже до лифта не пустят. Сожрут и справки не спросят.
Диоген вдруг оживился. Глаза его загорелись странным, почти ностальгическим огнём.
— А-а-а, — протянул он, — вот где Черныш и Миляй! Я всё думал, куда их дели.
— А что они тут делают? — спросил Нарэк. — Они же не наша нечисть.
— Греки тоже жили на территории нашей страны, — пожал плечами Гоша. — Вот с того помёта и остались. Размножились, видимо. Климат подходящий.
— И они меня на дух не переносят, — добавил Диоген мрачно. — Даже если мы взломаем электронику, эти меня не пропустят. Особенно Миляй.
— Почему? — спросил Нарэк.
Диоген помолчал.
Как-то неохотно.
Что для него вообще было нетипично.
Елена Владимировна сразу это заметила и даже чуть повернула голову:
— О… вот это уже интересно.
Диоген скривился.
— Да там… недоразумение было.
— У тебя все «недоразумения» потом в летописи идут как «катастрофа регионального масштаба», — сухо заметила Наталья Михайловна. — Рассказывай.
Диоген вздохнул.
Тяжело. С выражением человека, которого сейчас заставят признаться в чём-то очень некрасивом.
— Когда эти псы были ещё совсем молодые, им устроили экзамен в Греции. На вратах царства Аида. Вход, выход, чужих не пускать — стандартная программа, всё серьёзно, с протоколом.
— Ну и тут, как назло, мой дружок, с которым мы в кости играли, кони двинул. Понимаешь… не отдав долг.
— Конечно, не отдав, — кивнула Наталья Викторовна. — У тебя же все такие.
— Это не «все», это тенденция! — возмутился Диоген. — Люди вообще умирать любят в самый неподходящий момент.
— Ближе к делу, — холодно отрезала Наталья Михайловна.
— Так вот, — продолжил он, — я пошёл туда. Чисто… прогуляться. Посмотреть. В последний раз в ту бесстыжую морду, которая решила, что смерть — это уважительная причина не платить.
— И? — уже с явным интересом подалась вперёд Елена Владимировна.
— И там эти двое сидят. Зелёные. Глаза горят, хвосты напряжены — экзамен же. Ответственность. Карьера. Всё такое.
Он развёл лапами.
— А я их… ну… заговорил.
— В смысле — заговорил? — уточнил Гоша.
— В прямом. Разговорил. Подумать заставил. Миляй, помню, даже голову наклонил… хвост опустил… задумался.
Диоген хмыкнул.
— И вот в этот самый прекрасный момент мой должник — прыг! — и мы с ним рванули оттуда.
Никто не заговорил.
— То есть… — медленно произнёс Гоша, — ты помог своему напарнику по азартным играм сбежать из царства мёртвых… во время экзамена церберов?
Диоген почесал затылок.
— Ну… если формулировать максимально занудно — да.
— Господи… — тихо выдохнула Светлана Ивановна.
— И что потом? — сухо спросила Наталья Михайловна.
— А что потом, — пожал плечами Диоген. — Экзамен они, естественно, провалили. Их… скажем так… отправили на перевоспитание. По месту происхождения.
— В Россию, — уточнил Гоша.
— В Россию, — подтвердил Диоген. — На вольные хлеба. Искать себя. Развиваться. Строить карьеру.
Он сделал паузу и мрачно добавил:
— И с тех пор, где бы мы ни пересекались… мне приходится спасаться бегством.
— Потому что они тебя на дух не переносят, — констатировала Наталья Михайловна.
— Потому что они неадекватные собаки! — вскинулся Диоген. — Ни чувства юмора, ни гибкости мышления! Я им, между прочим, кругозор расширил!
— Ты им жизнь сломал, — спокойно сказала она.
— Да какую жизнь?! — возмутился Диоген. — Сидели бы у Аида, как мебель! А теперь — посмотрите: работа, тепло, питание, соцпакет, между прочим! Я им, можно сказать, карьерный поворот обеспечил!
— Вниз головой, — сухо добавил Гоша.
— Зато движение есть! — отрезал Диоген.
— Понятно, — подвела итог Светлана Ивановна. — Значит, вниз мы не пройдём.
Она спокойно сложила руки.
— Но кто-то же оттуда выходит.
Она окинула всех взглядом.
— Их и будем сканировать.
— Гоша, — мягко сказала она, — ты у нас главный специалист по подвалам. У тебя допуск на все ярусы.
Гоша насторожился.
— Может, спустишься и выведешь кого-нибудь наверх? — продолжила она. — По-свойски. Без протоколов. Без всей этой… официальной нервотрёпки.
Она чуть улыбнулась:
— Ну, как старые знакомые.
— Ты же с ними, наверное, шашлыки жарил? Или нет?
Гоша медленно посмотрел на всех.
И вдруг усмехнулся. Коротко. Безрадостно.
— Вы не понимаете, — сказал он спокойно.
— Там не «подвалы».
Он чуть подался вперёд, и в его глазах вспыхнуло что-то тяжёлое, давно копившееся.
— Там фронт.
Никто не улыбнулся. Наталья Викторовна перестала теребить рукав. Елена Владимировна замерла, не донеся чашку до губ.
— Там каждый боевой маг или боевая нечисть работает на износ, — продолжил Гоша уже тише. — Без перерывов. Без выходных. Без права ошибиться.
Он перевёл взгляд с одной на другую. В глазах его стояла холодная усталость, которую он, видимо, носил в себе уже давно.
— Открываются телепорты. Постоянно. Их бросает в горячие точки — защищать. От враждебной магии, от прорывов, от… всего.
Наталья Викторовна опустила взгляд.
— Там идут бои, — сказал Гоша. — Не «где-то». Не «иногда». Непрерывно.
Он замолчал. В архиве стало так тихо, что слышно было, как где-то далеко, этажами ниже, гудели серверы. Или что-то другое. Что-то, что не гудит, а дышит.
— В защитных боксах регулярно случаются прорывы, — его голос звучал ровно, почти механически. — Иногда такие, что потом целые отделы неделю собирают себя по кускам.
Елена Владимировна машинально поправила очки, но, кажется, не заметила этого.
— Теоретики там живут на кофе и страхе, — продолжил он. — Изобретают, проверяют, диагностируют новые методы защиты и нападения. Каждый день. Потому что старые перестают работать.
Он на секунду замолчал, провёл рукой по лицу. Жест был быстрым, но все заметили, как дрогнули его пальцы.
— Думаете, почему вам не дали допуск?
— Хотя наша группа сейчас в приоритете.
Слова не нашлось.
— Потому что… апокалипсис не один.
Гоша медленно выдохнул.
— Их несколько.
Никто не ответил.
Даже Диоген.
Гоша опустил взгляд, потом снова поднял.
— И вы хотите, чтобы я туда спустился… и кого-нибудь «на шашлыки» вывел.
В его голосе не было обиды. Только усталость.
— Хорошо, — неожиданно спокойно сказал Нарэк.
Все посмотрели на него.
Он пожал плечами. Жест был лёгким, но что-то в его лице изменилось. Куда-то ушла привычная улыбка.
— Дело всё равно сделано.
Он провёл руками по лицу, и вдруг стало видно, как он устал. Не сейчас, не сегодня — а вообще. От этого дня, от этой недели, от того, что он теперь богатырь, хотя сам не понимает, что это значит.
— Спускаемся в подвал, — сказал он тихо. — Может, там хоть кто-то из клининга окажется с сердцем богатыря.
Он помолчал.
— Хотя… — он задумался, — я, если честно, даже смутно понимаю, что это за «сердце» такое.
Он постучал себя по груди.
— В себе я его точно не ощущаю.
— Надеюсь, вещуньи увидят, — добавил он уже тише.
Диоген хмыкнул, но ничего не сказал. Впервые за всё время его хмыканье не звучало насмешкой.
Гоша тоже промолчал.
Возражать было уже бессмысленно.
С этим решением — таким кривым, наивным и единственно возможным — спорить было поздно.
Они молча развернулись и направились к лифту.
Никто не шутил.
Даже Диоген.
— Ладно, — сказал он. — Поехали.
***
В дверь постучали.
— Войдите, — сказал Гриша.
Дверь открылась, и в кабинет вошёл мужчина.
Светлый.
Очень светлый.
Белые волосы, почти прозрачные брови, кожа — будто солнце его не любило с детства. И улыбка.
Та самая улыбка.
Постоянная. Тёплая. Чуть виноватая. Такая, на которую хочется ответить.
И… вода.
Гриша почувствовал это не сразу.
Сначала — лёгкая прохлада. Потом — запах. Не резкий. Чистый. Как после дождя.
И только потом — ощущение, будто в комнате стало чуть глубже.
Как будто пространство… раздвинулось.
Он остановился у порога.
Осмотрел кабинет.
Задержал взгляд на Грише — и улыбнулся шире.
— Ну, здравствуй, доктор, — сказал он мягко. — Говорят, ты теперь за Нарэка.
Без «вы».
Сразу — на «ты».
Гриша отметил.
— Проходите. Присаживайтесь.
— Ой, да брось, — махнул тот рукой и сел, не дожидаясь приглашения. — Мы ж не на приёме у прокурора.
Сел удобно.
Слишком удобно.
Нога на ногу. Руки раскинул по подлокотникам.
Как будто не он в кабинете — а кабинет у него.
На мгновение Грише показалось, что кресло под ним стало мягче.
Как ил.
Гриша спокойно открыл планшет.
Экран мигнул.
Оглинда Олег Викторович — Водяной.
Специализация: эмоциональное вовлечение, формирование зависимых связей, удержание объектов.
Должность: начальник отдела корпоративной культуры.
Энергетический потенциал: стабильный.
Риски: множественные привязки, истощение через внешние источники.
— Ну? — мужчина наклонился вперёд. — Будем знакомиться или ты уже всё про меня знаешь?
— Расскажите сами, — спокойно сказал Гриша.
Мужчина довольно кивнул.
— Правильно. Люблю, когда слушают.
Небольшая пауза.
— У меня всё хорошо, — сказал он.
Гриша кивнул.
— Тогда зачем вы здесь?
— Так положено, — пожал плечами тот. — Нарэк сказал: «ходи». Я хожу.
Он улыбнулся.
— Да и поговорить люблю.
— О чём?
— О жизни.
— Конкретнее.
Мужчина чуть наклонил голову.
— О женщинах.
Гриша не изменился в лице.
— Что именно?
— Они меня любят.
Сказано было просто. Без пафоса.
Как факт.
— Все? — уточнил Гриша.
— Ну… — он задумался, — процентов девяносто.
— Остальные?
— Сопротивляются, — усмехнулся он. — Но это ненадолго.
На секунду воздух в комнате дрогнул, словно по воде пошли круги.
Гриша сделал пометку.
— И в чём проблема?
— Проблема в том, что я подустал, — сказал он уже без улыбки. — А остановиться не могу.
— Почему?
Мужчина снова улыбнулся. Легко. Почти по-мальчишески.
— Ну как почему? Вот появляется опять молодая, красивая… — он чуть прикрыл глаза, будто вспоминая, — волосы длинные, глаза как омут… или, наоборот, смеётся так, что вода рядом теплее становится…
Он тихо усмехнулся.
— Русалки, мавки, девки деревенские, городские… пловчихи особенно…
Они воду чувствуют.
Пауза.
— И одна.
Он развёл руками.
— Жалко же.
Гриша внимательно слушал.
— И как тут устоять?
— То есть вы её… спасаете?
— Ну можно и так сказать.
— От чего?
— От одиночества.
Он чуть наклонился вперёд.
— Я им даю… — он поискал слово, — ощущение.
— Какое?
— Что они не одни. Что их любят.
Небольшая пауза.
— И ещё… — он чуть улыбнулся, — подарки люблю делать.
— Какие?
Мужчина оживился.
— Разные. Кому жемчуг, кому камень редкий…
Иногда просто… — он щёлкнул пальцами, и на секунду на столе блеснула капля воды, — чтобы волосы мягче стали. Или кожа. Или чтобы мужчина, который её обидел, три дня в унитаз смотрел и думал о жизни.
Гриша не отреагировал.
— И надолго хватает?
Мужчина чуть отвёл взгляд.
— Сначала — да.
— А потом?
— Потом начинается.
— Что именно?
— Они привыкают.
— К чему?
— Ко мне.
Пауза.
— И хотят больше.
— Больше чего?
— Меня, — он сказал уже тише. — Чтобы я был рядом. Постоянно.
— А вы?
— А я… — он развёл руками, — я же не один.
На секунду в его глазах мелькнула глубина.
Не человеческая.
Тёмная. Водяная.
— У меня работа. Люди. Дела. И… — он усмехнулся, — не одна же она.
— То есть вы одновременно в нескольких отношениях?
— Ну… не люблю это слово.
— Как вам удобнее это назвать?
— Я никого не бросаю.
Пауза.
Гриша записал.
— Это для вас важно?
— Конечно.
— Почему?
— Потому что это подло.
— Бросить?
— Да.
— А оставаться, когда уже не хочется?
Он замолчал.
— Это… сложнее.
— Для кого?
— Для всех.
— Но вы всё равно остаётесь.
— Ну да.
— Потому что жалко?
Он кивнул.
Гриша чуть наклонился вперёд.
— Скажите… а если не жалеть — что будет?
Пауза.
— Она будет одна, — сразу ответил он.
— И?
— Ей будет плохо.
— А вам?
Он не ответил сразу.
— Не знаю.
Гриша кивнул.
— Давайте попробуем аккуратно.
Гриша отложил планшет, сложил руки на столе.
— Скажите, Олег Викторович, а вы когда-нибудь чувствовали, что вас любят не за то, что вы дарите, а просто за то, что вы есть?
Олег улыбнулся, но улыбка вышла какой-то… водянистой. Будто её размывало изнутри.
— Я дарю не просто так, доктор. Я дарю то, что у меня есть. Жемчуг, который на дне намываю. Камни, которые вода шлифует. Сокровища, что ко мне прибивает. Это моё. И когда женщина это принимает… она принимает меня.
— А если не примет?
— Не было таких, — уверенно сказал Олег. — Русалки любят блестящее. Мавки — красивое. Пловчихи — то, что глубину дарит. Они чувствуют мою силу. Мою воду.
— А вы чувствуете себя? Не воду. Не силу. А себя?
Олег замер. Улыбка пропала совсем.
— Не понял.
— Вы раздаёте себя по кусочкам, — сказал Гриша. — Жемчуг, защиту, магию, тепло. А что остаётся на дне, когда все подарки розданы?
— Я… — он замялся. — Я не думал об этом.
— Вот и я о том же. Вы устаёте. Вы сами это сказали. Но остановиться не можете. Потому что если остановитесь — что останется?
Олег смотрел на него долго. Потом тихо сказал:
— Останется пустота.
— А вы пробовали побыть в этой пустоте?
— Зачем?
— Чтобы понять, кто вы без неё. Без русалок, без мавок, без женщин, которым вы дарите жемчуг. Без магии, без воды, без силы.
Олег усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой.
— Я водяной, доктор. Без воды я никто.
— Без воды вы — это вы, — сказал Гриша. — Водяной, который может дарить, а может и не дарить. Который может быть рядом, а может побыть один. Который умеет не только спасать, но и просить о помощи. Который достоин любви не за жемчуг, а за то, что он есть.
Олег молчал.
— Я не предлагаю вам отказываться от воды, — мягко сказал Гриша. — Я предлагаю вам иногда всплывать на поверхность. Смотреть на небо. Дышать. Быть не тем водяным, который раздаёт себя по каплям, а просто Олегом. Уставшим. Грустным. Живым.
Олег посмотрел на него долго.
— А если меня перестанут любить? — тихо спросил он. — Без жемчуга. Без силы. Без магии.
— Тогда они любили не вас. А то, что вы даёте.
Олег смотрел в пол.
— Водяной без того, кто его принимает… это как вода без русла, — сказал он глухо.
— А вы пробовали быть водой в себе? — спросил Гриша. — Глубокой, спокойной. Которая не течёт к кому-то, а просто есть?
Олег поднял глаза.
— Не пробовал, — сказал он. — Не знаю как.
— Начните с малого. В следующий раз, когда женщина попросит у вас жемчуг — не дарите. Посмотрите, что будет. С ней. С вами.
— А если она уйдёт?
— Тогда она искала жемчуг. А не вас.
Олег кивнул, улыбнулся — той самой светлой улыбкой, которая в этот раз была чуть печальнее обычного.
— Ладно… — сказал он, подходя к двери. — Попробую… не сразу, правда.
Пауза.
— Но если что — это ты виноват.
— Договорились, — спокойно сказал Гриша.