Игорь Грабарь. Портрет Ксении Дмитриевны Медовой. 1932
Художника Игоря Грабаря (1871—1960), со дня рождения которого 25 марта исполнилось 155 лет, считают русским и советским импрессионистом, мастером пейзажа, снега, инея, натюрморта. Отчасти — портрета и совсем чуть-чуть — исторической картины (его «Ленин у прямого провода»).
А ещё он — аристократ по рождению, и родился, между прочим, в Австро-Венгрии! Его дедушка, помещик, был подданным австро-венгерского императора и при этом яростным сторонником России и императора русского. Едва не схлопотал за это смертную казнь по суду вместе с мамой будущего художника, как за госизмену.
1880. Юный Игорь Грабарь за мольбертом (колоризация)
Игорь Грабарь вспоминал: «Дед заводил у себя в имении, где я рос и воспитывался в детские годы, всяческие русские навыки и обычаи, вывезенные из Москвы и подмосковных имений. Он носил русскую бороду и презирал австрийские бакенбарды. Всё — от манеры говорить и обращения с дворней до халатов и курительных трубок включительно — было подражанием русскому помещичьему быту. Он всю жизнь скорбел, что его родители, бывшие униатами, дали ему неправославное имя — Адольф...
Адольф Добрянский (1817—1901), дедушка художника, русин, родившийся и умерший в Австрии, но бывший при этом страстным поклонником царской России
Дедушка меня любил и часто зазывал в пасеку, угощая мёдом и рассказывая разные истории о Николае I, который в моём представлении рисовался всё ещё продолжающим царствовать, хотя в России давным-давно был уже Александр II, через два года после этого убитый. Все эти рассказы о русских войсках в Венгрии я помню очень смутно, словно далёкие сны, но хорошо помню своё смущение и недоумение, когда, слыша рассказы о тех же событиях от чертежских крестьян, лично их переживших, и их детей, пересказывавших их со слов отцов, я сделал неожиданное открытие, что подвиги, восхваляемые дедом, через 30 лет ещё проклинало всё население нашего округа. Рассказывали о всяческих зверствах казаков и «москалей», превозносимых на пасеке до небес. Помню, что матери пугали детей приходом «москалей»; это меня окончательно сбивало с толку, но я не решался просить у дедушки разъяснения этого странного противоречия, зная, что он не терпел возражений».
Борис Кустодиев. Групповой портрет художников общества «Мир искусства». Слева направо: И.Э. Грабарь, Н.К. Рерих, Е.Е. Лансере, Б.М. Кустодиев, И.Я. Билибин, А.П. Остроумова-Лебедева, А.Н. Бенуа, Г.И. Нарбут, К.С. Петров-Водкин, Н.Д. Милиоти, К.А. Сомов, М.В. Добужинский. Около 1916
Вот такое в чём-то неожиданное происхождение. Тем более, что не только при царской, но ещё более при советской власти Игорь Эммануилович неизменно вёл себя, как человек, «власть имеющий». В 1920-е годы дружил с Натальей Седовой-Троцкой, которая тогда была большой фигурой в культурной политике СССР, в 40-е годы так же непринуждённо чувствовал себя в кабинете Сталина. А к Луначарскому в кабинет в 1920-е являлся запросто, без доклада. И без стеснения тыкал Советскому правительству в ошибки даже в уже принятых им декретах по своей части, и — о, чудо! — ужасное тоталитарное совеццкое правительство смущённо эти ошибки исправляло. А может быть, это и есть поведение настоящего аристократа, привыкшего везде командовать и повелевать? :) О творчестве Грабаря в целом я уже рассказывал
я уже рассказывал. Но были среди его картин и такие, которые сам художник недолюбливал. Да, так тоже бывает.
Вот одна из них, называется «Толстые женщины»:
Толстые женщины. Гротеск. 1904
Игорь Грабарь: «Одна из самых больших банкирш, фамилии которой я сейчас не помню, устраивала у себя маскированный бал, на который должен был съехаться весь Париж. Сюда-то мне и достали приглашение. Зрелище, открывшееся перед моими глазами, было поистине волшебным по роскоши нарядов, блеску бриллиантов и «галантности» общества. Но самая потрясающая картина развернулась передо мною, когда я заглянул в гостиную. Здесь у стены сидели в ряд необычайной толщины женщины, с огромными вырезами на тучной груди и спине, с оплывшими жиром лицами и шеями, с фантастическими формами обнажённых рук. Общая гамма была серебристо-чёрная; лишь две фигуры выделялись из нее ярким синим и ослепительно зеленым цветом. Я обомлел от этого зрелиша и долго стоял, прислонившись к дверям, скрытый портьерой. Было нечто чудовищное, отвратительное, отталкивающее в этой фаланге мяса, пуха и бриллиантов, но было и нечто притягивающее, завлекающее, магическое. Я долго не мог прийти в себя и, вернувшись в Мюнхен, начал искать на бумаге и холсте выражения сложных и противоречивых чувств, вызванных у меня зрелищем развала денежной аристократии... Три года мучила меня эта проклятая тема, которой я в Мюнхене так и не одолел... Большую картину на ту же тему я написал уже в России, три года спустя».
«Вся осень ушла у меня на новую затею — большую картину на старую тему, не дававшую мне покоя... Эта тема — «Толстые женщины»... Пришлось уже в течение дождливого месяца, с половины августа до половины сентября, ездить в Москву в поисках моделей. Всюду искал толстых женщин, став одно время притчей во языцех. Наконец нашёл то, что было мне нужно, в лице одной помещицы... и двух директрис институтов «благородных девиц». Все три были настоящими мастодонтами, такой невероятной толщины, что в полураздетом виде, в каком они мне позировали, их формы рук, шеи, груди, живота казались прямо нечеловекоподобными. Когда картина была окончена, я вздохнул свободно. Она меня измучила, почти искалечила на время своим страшным ядом. Я её ненавидел, она была мне противна, но я должен был писать, писать и писать, чтобы отделаться от давившего меня кошмара. Я её никогда не любил, не люблю и сейчас: так же она отвратительна, как и тогда, в конце декабря 1904 года, когда я с облегчённым сердцем её подписал».
В 1905 году эта история получила продолжение на выставке:
«Я приехал на выставку рано утром, прямо с Николаевского вокзала. Кроме рабочих, в помещении ещё никого не было. Когда «Толстые женщины» были вынуты и приставлены к стене, я пришёл прямо в отчаяние, до того отвратительной показалась мне картина. Я задумал её... потому, что наряду с отвращением, с ужасающим социальным ядом, гнездившимся во всём этом «почти видении», в нём, в этом страшном, кошмарном гротеске было и нечто красивое, достойное того, чтобы его писать. Здесь же, на выставке, мне показалось, что я выразил один голый кошмар развалившейся денежной аристократии. Картина была отвратительна. Жизнь, может быть, и бывает отвратительной, но искусство отвратительным быть не должно, а должно самые отвратительные явления претворять в формах если и вызывающих негодование, то эстетически приемлемых».
Грабарь настоял на своём праве автора и увёз картину, но надолго рассорился из-за этого с организатором выставки. «С [Сергеем] ДягилевТолстые женщины. Гротеск. 1904ым мы полгода не разговаривали. По природе скандалист и озорник, он не мог простить мне, что я лишил его удовольствия поиздеваться над петербургскими светскими барынями и снобами, которые были бы неслыханно скандализованы картиной и её сюжетом».
Вот это настоящая женщина художника:
Игорь Грабарь: «Одна из самых больших банкирш, фамилии которой я сейчас не помню, устраивала у себя маскированный бал, на который должен был съехаться весь Париж. Сюда-то мне и достали приглашение. Зрелище, открывшееся перед моими глазами, было поистине волшебным по роскоши нарядов, блеску бриллиантов и «галантности» общества. Но самая потрясающая картина развернулась передо мною, когда я заглянул в гостиную. Здесь у стены сидели в ряд необычайной толщины женщины, с огромными вырезами на тучной груди и спине, с оплывшими жиром лицами и шеями, с фантастическими формами обнажённых рук. Общая гамма была серебристо-чёрная; лишь две фигуры выделялись из нее ярким синим и ослепительно зеленым цветом. Я обомлел от этого зрелиша и долго стоял, прислонившись к дверям, скрытый портьерой. Было нечто чудовищное, отвратительное, отталкивающее в этой фаланге мяса, пуха и бриллиантов, но было и нечто притягивающее, завлекающее, магическое. Я долго не мог прийти в себя и, вернувшись в Мюнхен, начал искать на бумаге и холсте выражения сложных и противоречивых чувств, вызванных у меня зрелищем развала денежной аристократии... Три года мучила меня эта проклятая тема, которой я в Мюнхене так и не одолел... Большую картину на ту же тему я написал уже в России, три года спустя».
«Вся осень ушла у меня на новую затею — большую картину на старую тему, не дававшую мне покоя... Эта тема — «Толстые женщины»... Пришлось уже в течение дождливого месяца, с половины августа до половины сентября, ездить в Москву в поисках моделей. Всюду искал толстых женщин, став одно время притчей во языцех. Наконец нашёл то, что было мне нужно, в лице одной помещицы... и двух директрис институтов «благородных девиц». Все три были настоящими мастодонтами, такой невероятной толщины, что в полураздетом виде, в каком они мне позировали, их формы рук, шеи, груди, живота казались прямо нечеловекоподобными. Когда картина была окончена, я вздохнул свободно. Она меня измучила, почти искалечила на время своим страшным ядом. Я её ненавидел, она была мне противна, но я должен был писать, писать и писать, чтобы отделаться от давившего меня кошмара. Я её никогда не любил, не люблю и сейчас: так же она отвратительна, как и тогда, в конце декабря 1904 года, когда я с облегчённым сердцем её подписал».
В 1905 году эта история получила продолжение на выставке:
«Я приехал на выставку рано утром, прямо с Николаевского вокзала. Кроме рабочих, в помещении ещё никого не было. Когда «Толстые женщины» были вынуты и приставлены к стене, я пришёл прямо в отчаяние, до того отвратительной показалась мне картина. Я задумал её... потому, что наряду с отвращением, с ужасающим социальным ядом, гнездившимся во всём этом «почти видении», в нём, в этом страшном, кошмарном гротеске было и нечто красивое, достойное того, чтобы его писать. Здесь же, на выставке, мне показалось, что я выразил один голый кошмар развалившейся денежной аристократии. Картина была отвратительна. Жизнь, может быть, и бывает отвратительной, но искусство отвратительным быть не должно, а должно самые отвратительные явления претворять в формах если и вызывающих негодование, то эстетически приемлемых».
Грабарь настоял на своём праве автора и увёз картину, но надолго рассорился из-за этого с организатором выставки. «С [Сергеем] Дягилевым мы полгода не разговаривали. По природе скандалист и озорник, он не мог простить мне, что я лишил его удовольствия поиздеваться над петербургскими светскими барынями и снобами, которые были бы неслыханно скандализованы картиной и её сюжетом».
Вот это настоящая женщина художника:
Игорь Грабарь. Автопортрет с женой. 1923
Это он сам:
Игорь Грабарь. Автопортрет с палитрой (в белом халате). 1934