Говорят, человек есть то, что он ест.
Ежедневно наблюдая за своими коллегами на мясокомбинате «Красный рог», я пришла к неутешительному выводу: их внутренний мир преимущественно состоит из сои, дешевых влагоудерживающих агентов и пищевого красителя Е120.
Никакого чистого мяса. Сплошной суррогат.
Меня зовут Вера Павловна и я заведую отделом контроля качества.
К своим сорока семи годам я приобрела три исключительно полезные вещи: безупречный вкус к одежде, стойкий иммунитет к мужской глупости и способность смотреть на человеческую подлость с тем же спокойным любопытством, с каким энтомолог рассматривает жука-навозника.
История моя началась в тот роковой понедельник, когда по комбинату поползли слухи.
Кресло директора по логистике — теплое, обитое натуральной кожей и приятно пахнущее властью — внезапно освободилось.
И наш генеральный, Иван Ильич, человек с умом прямолинейным и строгим, как ГОСТ на вареную колбасу, решил, что именно я должна занять это место.
Естественно, этот факт вызвал в коллективе бурное брожение, сравнимое лишь с прокисанием неликвидного кефира на июльской жаре.
Главными очагами брожения стали двое.
Во-первых, Зинаида из бухгалтерии — дама с перманентным макияжем, намертво удивленными бровями и душой мелкой трамвайной карманницы.
Во-вторых, Аркадий, заместитель начальника склада, чья скользкая, изворотливая натура удивительно гармонировала с вверенным ему отделом субпродуктов.
Они спали и видели на этом мягком кресле Аркадия. А Зинаиде, разумеется, за помощь была обещана должность его заместителя.
Я видела, как они шепчутся по углам, бросая на меня взгляды, полные первобытной классовой ненависти.
Зинаида при встрече улыбалась мне так сладко, что у меня начинал ныть запломбированный зуб. Аркадий же услужливо придерживал передо мной тяжелые двери цехов, словно в тайне надеялся, что одна из них однажды сорвется с петель и перерубит меня пополам.
Я ждала пакости. Пакость, как и хорошая салями, требовала времени для созревания.
И вот, пятница. Конец смены. Гудок, возвещающий о том, что пролетариат может быть свободен.
Я, неспешно надев плащ, направляюсь к проходной. В руках у меня объемная сумка-шоппер, куда я обычно складываю книги, легкий шарф и пустой контейнер из-под обеда.
На проходной сегодня подозрительная суета.
Наш доблестный охранник, Петр Петрович, обычно бдительный лишь в отношении сканвордов, вдруг демонстрирует стойку легавой собаки.
Рядом с ним, «совершенно случайно», переминаясь с ноги на ногу, трутся Зинаида и Аркадий. В верхней одежде, с сумками — тоже домой собрались. Лица у них напряженные и торжественные, как у провинциальных театралов перед поднятием занавеса.
— Верочка Павловна, — елейным басом произносит Петр Петрович, преграждая мне путь своим массивным телом. — Вынужден просить вас к досмотру. Сигнал поступил. Хищения, знаете ли-с.
— Да что вы говорите, Петр Петрович? — я изогнула бровь, изображая крайнюю степень изумления.
— Неужели кто-то вынес нашу «Докторскую»? Какое мужество. Я бы ее и под дулом пистолета домой не взяла.
Зинаида на заднем плане возмущенно фыркнула. Судя по звуку, у нее заложило нос от предвкушения триумфа.
— Попрошу. Откройте сумочку, — сурово приказал охранник.
Я пожала плечами и расстегнула молнию.
Петр Петрович запустил туда свою лапищу и, издав торжествующий кряк, извлек на свет божий... гигантскую, усыпанную белым перцем палку элитной сырокопченой колбасы «Брауншвейгская премиум».
Зинаида трагически прижала руки к груди. Аркадий укоризненно покачал головой с видом библейского пророка, узревшего падение Вавилона.
— Ай-яй-яй, Вера Павловна, — пропела Зинаида голосом, в котором искренней радости было больше, чем на бразильском карнавале.
— А мы-то думали! А вы, оказывается, несунья! И это — без пяти минут директор по логистике! Какой позор!
Я посмотрела на колбасу. Потом на Зинаиду. Потом снова на колбасу.
— Удивительное дело, — произнесла я задумчиво.
— Судя по размеру этого мясного болида, он должен был сам ко мне в сумку заползти, припевая «Марсельезу».
Я строго посмотрела на охранника:
— Петр Петрович, будьте любезны, не залапайте улику. Пойдемте к Ивану Ильичу. Вы все пойдете со мной в качестве понятых.
В кабинете генерального директора царила удушливая атмосфера полевого трибунала.
Иван Ильич сидел багровый, тяжело дыша и глядя на палку колбасы, водруженную на его стол между бронзовым пресс-папье и графином.
— Ну, Вера, — тяжело вздохнул генеральный.
— Не ожидал. Как же так? Мы тебе доверие, повышение... А ты родной комбинат обворовываешь?
— Иван Ильич, — тут же подал голос Аркадий, выступая на шаг вперед.
— Я всегда говорил, что эта ее интеллигентность — лишь ширма! Под ней скрывается алчная натура.
— Сегодня колбаса, а завтра она вагонами продукцию налево пустит! Мы с Зиночкой давно замечали странности...
— Именно! — поддакнула Зинаида, промокая абсолютно сухие глаза платочком. Свою необъятную сумку из кожзама она держала двумя руками на коленях, как спасательный круг.
— У нее и взгляд бегающий. Больно умной себя считает, книжки все читает, а сама... воровка! Требую увольнения по статье!
Я стояла у окна, скрестив руки на груди, и с искренним наслаждением наблюдала за этим погорелым театром.
— Вы закончили свое выступление, господа присяжные заседатели? — вежливо поинтересовалась я, когда они окончательно выдохлись. — А теперь позвольте мне.
Я подошла к столу, взяла колбасу и с удовольствием взвесила ее в руке.
— Иван Ильич, — обратилась я к директору тоном доброй учительницы, объясняющей таблицу умножения не очень сообразительному ребенку.
— Скажите, вы меня знаете пять лет. Вы всерьез полагаете, что женщина с моим уровнем интеллекта, решив совершить хищение, потащит через проходную здоровенную палку колбасы?
— Но ведь нашли же! — взвизгнула Зинаида с места. — Факт налицо!
— Факт, Зинаида, у вас на лице — это дешевый тональный крем, который не скрывает ни морщин, ни вашего скверного характера, — парировала я.
— А это, — я постучала ногтем по оболочке батона, — не факт. Это — реквизит.
Я достала из кармана перочинный ножик, щелкнула лезвием и с размаху ударила им по колбасе.
Раздался глухой, пластиковый стук. Лезвие отскочило, не оставив на «мясе» ни единой царапины.
Иван Ильич вздрогнул. Аркадий стремительно побледнел.
— Что за черт?! — рявкнул генеральный, хватая «колбасу» со стола.
— Знакомьтесь, Иван Ильич, — я ласково погладила батон. — Это полиуретановый муляж из нашего рекламного отдела. Изготовлен в 2018 году для выставки достижений народного хозяйства.
Я повернулась к бледнеющим интриганам:
— Сегодня в обеденный перерыв я имела удовольствие зайти в раздевалку и увидеть, как Зинаида, кряхтя от натуги и озираясь, пихает мне в шоппер настоящую сырокопченую колбасу. Учитывая, что грация у Зинаиды как у портового грузчика, не заметить это было сложно.
Аркадий затравленно оглянулся на дверь. Зинаида вцепилась в свою сумку.
— Я, разумеется, дождалась, пока она уйдет, — продолжила я тем же спокойным тоном.
— И вытащила подкинутую улику. Но мне был нужен красивый финал. Гранд-опера!
— Поэтому я сходила к маркетологам, одолжила муляж и положила его в свою сумку. Для вас старалась, коллеги. Чтобы спектакль на проходной состоялся.
Я сделала паузу, наслаждаясь их полным, тотальным параличом.
— Вы, мои недалекие интриганы, забыли главное правило: если хочешь вырыть яму другому, убедись, что сам не стоишь на краю обрыва. Вытащив подкинутую мне колбасу, я задалась резонным вопросом: а откуда Зинаида ее взяла?
Я стала загибать пальцы:
— На складе готовой продукции недостачи не числится. Значит, брала из неучтенки. А кто у нас заведует неучтенкой и оформляет акты списания? Правильно, наш кристально честный Аркадий.
— Это клевета! Выдумки! — пискнул Аркадий, покрываясь крупными каплями липкого пота.
— Клевета — это говорить, что вы компетентный сотрудник, Аркаша, — отрезала я.
— А факты вещь упрямая. У меня, как у начальника контроля качества, есть полный доступ к камерам видеонаблюдения в зоне погрузки.
— Я не поленилась и просмотрела вчерашнюю вечернюю запись. На ней прекрасно видно, как списанный вчера как «непоправимый брак» элитный балык уютно перекочевывает в багажник вашего автомобиля. Служебного, между прочим.
В кабинете стало так тихо, что было слышно, как у Зинаиды подрагивает отклеивающаяся накладная ресница.
— Это... это она сама! — попыталась пойти в последнюю, отчаянную атаку Зинаида, указывая на меня дрожащим пальцем с облупленным маникюром.
— Она всё подстроила! Ничего у вас нет!
— Зина, дорогая, — я улыбнулась ей той самой улыбкой, от которой обычно вянут комнатные растения.
— Чтобы всё это подстроить, нужен мозг. А чтобы поверить в то, что я буду таскать балык в багажник Аркадия, нужно его полное отсутствие.
Я подошла к Зинаиде вплотную.
— К тому же... Настоящую колбасу, ту самую, которую вы мне так щедро подкинули в раздевалке, я перекладывать на полку не стала.
— Я просто опустила ее в вашу сумку. Благо она у вас стояла там же, открытая настежь. Ту самую сумку, которую вы сейчас так судорожно прижимаете к животу.
Иван Ильич тяжело, как медведь-шатун, поднялся из-за стола.
Он посмотрел на пластиковый муляж колбасы, потом на сжавшихся, жалких заговорщиков.
— Зинаида, — рыкнул генеральный так, что зазвенели стекла.
— Открыла сумку. Быстро.
Трясущимися руками Зинаида расстегнула молнию. На самом дне, под косметичкой и зонтиком, бесстыдно блестя жирным боком, лежала настоящая «Брауншвейгская премиум».
Когда бледных, потерявших весь свой словарный запас и остатки достоинства коллег выводили из кабинета, я подошла к Аркадию.
— Аркаша, — тихо сказала я ему на ухо. — Когда будете писать заявление по собственному желанию, проверьте орфографию. Слово «некомпетентность» пишется с одной «н». Не позорьтесь хотя бы в финале.
Аркадий лишь судорожно сглотнул, а Зинаида спрятала лицо в воротник дешевой блузки.
Им было не просто страшно — им было мучительно, невыносимо стыдно за то, какими беспросветными идиотами они оказались.
Иван Ильич закрыл за ними дверь, с облегчением рухнул в кресло и вытер лоб платком.
— Ну и дела, Вера Павловна... Змеюшник, а не коллектив. А я-то думал!
— Люди как люди, Иван Ильич, — философски заметила я, убирая полиуретановую колбасу обратно в свой шоппер.
— Просто некоторые портятся гораздо быстрее, чем заявлено на упаковке. Так что там с приказом о моем назначении?
— Подпишем сегодня, или подождем, пока бухгалтерия не вынесет цех целиком?
Директор усмехнулся, придвинул к себе кожаную папку с приказами и решительно достал ручку.
А я, выйдя в теплый пятничный вечер на улицу, подумала, что быть умной женщиной в нашем обществе — это, конечно, тяжелый, неблагодарный труд.
Но, черт возьми, какой же он веселый.