Толя уехал в ту же ночь. Я слышала, как внизу хлопнула дверь подъезда, потом завелся двигатель его «Прадо». Стояла у окна, смотрела, как красные огни машины уплыли за угол. Все. Двадцать лет – и красные огни за углом.
Я не стала включать телевизор, не стала звонить подруге, не стала делать то, что обычно делают женщины в такие вечера. Просто легла спать. Завтра на работе квартальный отчет, и никто его за меня не напишет.
Утром выяснила, что со счета он ничего не снял. Я проверила в приложении, еще лежа в кровати. Видимо, в той суете с папкой и рассыпавшимися листами про деньги просто забыл. Или не забыл, а что-то еще. Не знаю. Я перевела всю сумму на другой счет и поехала на работу.
Мать его давно все знала
Анатолий позвонил своей матери, Вере Степановне, прямо из машины – я узнала об этом потом, от нее самой. Он ехал по ночной трассе, и, судя по всему, говорил мало. «Мам, я еду к тебе. Дня на три». Вера Степановна не стала задавать вопросов. Она вообще была женщиной немногословной – из той породы деревенских женщин которые все понимают по интонации и лишних слов не говорят..
Деревня Малые Броды, где жили свекры, стояла в четырех часах езды от нашего города. Места там были скучные, но красивые – поля, березы, один магазин на все село, который работал до шести и то не всегда. Свекор Иван Николаевич держал огород, по осени ходил за грибами, а по вечерам смотрел новости и делал вид, что ему интересно.
Толя приехал под утро. Вера Степановна уже не спала – она вообще с годами спала все меньше. Открыла дверь, посмотрела на сына, молча посторонилась, пропуская в дом. Поставила самовар, нарезала хлеб, достала из погреба заготовки. Анатолий поел, выпил чаю и завалился на кровать в своей старой комнате, где до сих пор висел выцветший плакат с хоккеистом.
Проспал шестнадцать часов.
Потом три дня колол дрова, молчал и смотрел в окно на огород. Вера Степановна его не трогала. Кормила, убирала со стола, иногда говорила что-то про соседскую козу, которая опять залезла в капусту. Иван Николаевич один раз вышел во двор, когда Толя колол, встал рядом, закурил.
– Дурак? – спросил он.
– Дурак, – согласился Толя.
Иван Николаевич докурил, затоптал окурок и ушел обратно смотреть новости.
На четвертый день Толя уехал на вахту.
Там, где все стало окончательно ясно
Света встретила его у столовой, но, считав лицо, сразу сменила маску. На вахте чувства коротки, как северное лето.
Света встретила его у столовой. Улыбнулась, сделала шаг навстречу, потом увидела его лицо и притормозила. У людей, которые умеют чувствовать ситуацию, инстинкт хорошо работает. На вахте чувства коротки, как северное лето.
– Поговорить надо, – сказал Толя.
Они отошли за угол склада, туда, где гудел трансформатор и пахло соляркой. Толя говорил минут пять, без злобы, без крика. Света слушала с тем выражением лица, с каким кассирши слушают претензии к неправильно пробитому чеку – терпеливо и чуть устало.
– Ну и ладно, – сказала она, когда он замолчал. – Дело твое.
Он ожидал чего угодно. Слез, упреков, той самой «искренности», которая его так купила два месяца назад. Но Света уже смотрела куда-то ему за плечо. Толя обернулся. К столовой шел новый буровой мастер – молодой, из свежей смены. Здоровый такой парень, с бородой.
Все стало понятно без слов.
Толя шел обратно к своему вагончику и думал о том, что именно такой финал он, наверное, и заслужил. Не предательство, не скандал. Просто – следующий номер в очереди.
Он достал телефон и написал мне сообщение. Одно слово: «Прости».
Я прочитала. Убрала телефон в сумку. Мы с коллегой как раз обсуждали смету на следующий квартал, и она требовала внимания.
Дочь приехала без предупреждения
Катя позвонила в дверь в субботу утром, когда я стояла на стремянке и примеряла новые шторы.
– Мам, открой, у меня руки заняты.
Она привезла из Петербурга копченой рыбы, бутылку хорошего вина и с деловым выражением лица. Я стала накрывать на стол. Катя смотрела на новые шторы.
– Красивые, – сказала она. – Мам, пап звонил мне.
– Знаю.
– Ты ничего не хочешь сделать?
– Я сделала, повесила шторы.
– Да я, не об этом.
Катя замолчала. Потом высказала все что думала:
– Мам, я не говорю, что он прав. Он повел себя как последний... – она подобрала слово помягче, – ...как последний несерьезный человек. Но я все детство видела, как он приезжает с вахты и сначала идет не к нам, а к тебе – просто посмотреть, здесь ли ты. Ты замечала?
Я не ответила. Потому что замечала.
– Я не прошу тебя забыть, – сказала Катя. – Я прошу не закрывать дверь на засов раньше времени. Это разные вещи.
Мы сидели долго. Выпили вино, потом еще немного. Катя нашла в телефоне какой-то сериал про врачей, где все друг друга любят и никто не уходит к вахтовым поварихам, и мы смотрели его до полуночи. Смеялись над одними и теми же глупостями, как в ее детстве, когда она залезала ко мне под плед и мы вдвоем хихикали над мультиками, пока Толя спал после смены.
Когда она ушла в свою комнату, я еще долго сидела на кухне. Чай давно остыл, я его так и не допила. За окном шумел ветер, и где-то хлопала чужая форточка – монотонно, через равные промежутки, как метроном.
Думала про то, что она сказала. Про «посмотреть, здесь ли ты». Двадцать лет он так делал, а я и не задумывалась. Принимала как само собой должное ну заходит, ну смотрит. Сапоги в прихожей, куртка на крючке, запах буровой, от которого не сразу отмывался. Все это было так привычно, что стало невидимым. Вот так и живешь рядом с человеком и умудряешься его не заметить.
Дура, что еще скажешь. Я решила, что завтра позвоню Вере Степановне.
Позвонила через два дня – все никак не решалась. Трубку она взяла сразу, будто ждала.
– Вера Степановна, я это... – начала я и замолчала, не зная, как объяснить, зачем звоню. Сама толком не знала.
Но она не стала ждать объяснений.
– Приедешь? – спросила она. Голос у нее был такой, будто мы вчера расстались и все между нами хорошо.
– Если можно...
– Картошки поставлю, – сказала свекровь.
И повесила трубку. Ей не нужны были подробности. Она все уже знала давно.
Деревня, самовар и одна история на двоих
Вера Степановна встретила меня на крыльце. Мы обнялись – она пахла деревенским уютом. Иван Николаевич помахал мне из огорода и снова нагнулся над грядкой.
Дом был тот же, что я помнила с первых лет замужества. Те же занавески в цветочек, те же половики, тот же буфет с чашками, которые достаются только по праздникам. На стене – фотографии. Толя маленький, белобрысый, с удочкой. Наша свадьба. Катя в год. Все наше, все здесь.
За обедом говорили про погоду, про огород, про то, что в магазин теперь привозят хороший сыр. Вера Степановна не спрашивала про Толю. Я не поднимала. Мы обе все понимали.
Вечером Иван Николаевич зашел на кухню, сел за стол и налил себе чаю. Посмотрел на меня.
– Надя, ты не уходи еще. Посиди.
Я посидела.
Он долго мешал чай, хотя сахара не клал.
– Мы со Степановной сорок семь лет живем, – начал он без предисловий. – Это я к тому говорю, чтобы ты понимала: я не со стороны рассуждаю. Я сам через это прошел. Только с другого конца.
Я не перебивала.
– Ей было тридцать два, – продолжил он. – Я тогда в райцентре работал, мотался туда-сюда, дома почти не бывал. Она с двумя детьми, с огородом, с коровой. Тяжело было, это правда. Ну и... завелся у нее там один. Из приезжих, строитель. Веселый был мужик, говорили.
Вера Степановна, которая сидела у окна с вязанием, не подняла головы. Только спицы чуть замедлились.
– Я узнал от соседки. Баба Паша, царство ей небесное, сообщила со всеми подробностями. – Иван Николаевич хмыкнул без обиды, как будто вспоминал что-то далекое и почти смешное. – Я тогда три дня ходил сам не свой. Ну ты понимаешь. Дело мужицкое – обидно, страшно, злость такая, что об стену головой. Думал, уйду. Куда – не знал, но уйду.
Он замолчал. Взял чашку, отпил.
– А потом сел и подумал: ну уйду. И что? Дети без отца. Она одна. Я один. Тот строитель, между прочим, уже через месяц уехал обратно откуда приехал – там у него своя семья была, как выяснилось. Вот и вся история любви.
– Ты ей сказал, что знаешь? – спросила я.
– Сказал. – Он поставил чашку. – Поздно вечером, дети уже спали. Она сидела вот здесь, на этом же месте. Заплакала. Я смотрел на нее и думал: я же ее знаю. Вот этого человека – столько лет знаю. А того строителя – нет, и она его не знала. Просто устала, и показалось ей, что кому-то интересна. Мужики, когда хотят, умеют что сказать.
Вера Степановна у окна тихо положила вязание на колени.
– Я не говорю, что он прав, – сказал Иван Николаевич и поставил чашку. – Дурак он. Это понятно. Только ты вот что пойми, Надя.
Он помолчал, почесал затылок.
– Ты же не простишь его – и что? Будешь права. Ну и сиди одна со своей правотой. Правота, она греет плохо, я тебе скажу. Зимой особенно.
Встал, одернул рубаху.
– Это я так, к слову. Ты сама решай.
Он встал, поставил чашку в раковину.
– Толя завтра к обеду будет. Ты как хочешь.
И ушел смотреть новости.
На следующий день в одиннадцать утра
Утром она полола грядки вместе со свекровью. Обе молчали. Земля была мягкая, сырая, пахло навозом и укропом. За забором иногда кричал петух – по-видимому, тоже без особой причины.
В половине двенадцатого во двор въехал «Прадо».
Толя вышел из машины и сначала увидел мою машину у ворот. Замер на секунду. Потом увидел меня – я стояла у грядки с тяпкой, в Верином переднике поверх своей городской куртки. Вид у меня был, наверное, тот еще.
Он шел через двор медленно. Остановился в трех шагах.
Он похудел, зарос и вообще имел вид человека, которому было плохо последнее время. Мой расчетливый, жесткий начальник буровой, который на работе держит в руках сотню мужиков и никогда не повышает голос. Стоял и молчал, как провинившийся подросток.
– Что молчишь? – спросила я.
– Не знаю, что говорить. Все, что говорить буду, не оправдает меня.
Я смотрела на него. Думала про то, что рассказал вчера Иван Николаевич.
– Иди руки мой, – сказала я. – Мать обед готовит.
Он не улыбнулся, не бросился обниматься. Просто кивнул и пошел в дом. Я стояла и смотрела ему в спину.
За обедом Иван Николаевич говорил про новый трактор в соседнем хозяйстве. Вера Степановна подкладывала всем картошку. Толя поднимал на меня глаза и снова смотрел в тарелку.
После обеда я помогла убрать со стола и сказала свекрови, что нам пора.
Вера Степановна нас провожала. Стояла на крыльце, вытирала руки о передник и Толе говорила: «Езди аккуратно». Мне ничего не сказала просто обняла. Иван Николаевич вышел следом, постоял на ступеньке, махнул рукой и ушел обратно – у него там новости начинались.
Поехали. Он впереди на своем «Прадо», я следом. Четыре часа по трассе, березы за окном, указатели с названиями деревень. Я включила радио и думала про разное.
Под Кедровым оба свернули на заправку. Я взяла кофе в автомате, стала искать в кармане мелочь. Толя молча забрал у меня стакан и пошел к кассе.
Я смотрела ему в спину.
Вот так он всегда и делал по жизни все двадцать лет. Без слов, без «давай заплачу» – просто брал и шел. Я так привыкла, что перестала замечать. А тут заметила.
Толя отдал мне стакан, мы постояли у машин минуты три. Заправка гудела, какой-то дальнобойщик громко объяснял по телефону, что уже едет. Толя допил свой кофе, смял стакан.
– Ну, поехали, – сказал он.
– Поехали.
Последний час ехали уже в темноте. Въехали в город, он пропустил меня на развязке вперед – знал, что я не люблю перестраиваться на той эстакаде.
Припарковались во дворе рядом. Поднялись в лифте молча. Он с сумкой, я с пакетом от Веры Степановны, она сунула в последний момент: банка варенья, полотенце какое-то, пирог в фольге. Свекрови всегда кажется, что в городе голодают.
Я открыла дверь, щелкнула выключателем.
Дома шторы цвета топленого молока висели на своем месте. Те самые, которые я выбирала в тот вечер, когда пришло его сообщение. Толя зашел следом, поставил сумку, огляделся.
– Шторы новые.
– Новые.
Постоял, посмотрел.
– Хорошие.
Я пошла на кухню ставить чайник. Он разулся, огляделся и пошел в спальню. Не на кухню, не к телевизору. В спальню. Лег на свою сторону кровати, не раздеваясь, и через три минуты спал.
Я стояла в дверях и смотрела на него. Вот так он всегда и отходил от тяжелого – просто отрубался. Никаких разговоров, никаких слез. Уснул – значит, отпустило.
Я выключила свет и пошла на кухню допивать чай.