Мастер выводила на безымянном пальце тонкую серебристую полоску — под обручальное кольцо, чтобы лак не сливался с металлом, — когда в салон вошёл курьер с коробкой. Анна назвала фамилию, расписалась свободной рукой. Курьер ушёл, а коробка осталась на коленях, перетянутая жёлтой лентой, с обратным адресом: «Елена В., Люберцы».
Анна не знала никакой Елены из Люберец. Но фамилия на букву «В» совпадала с фамилией первой жены Дмитрия.
— Откроете? — спросила мастер. — Или сначала досушим?
Анна потянула ленту зубами. Внутри, переложенные мятой газетой, лежали четыре фотографии. Глянцевые, напечатанные, не из принтера — как будто кто-то специально ходил в фотоателье.
На первой — Дмитрий у входа в роддом, с букетом. Лицо счастливое, по-настоящему; Анна такого выражения у него почти не видела. На второй — он же, в больничном коридоре, держит свёрток. На третьей — женщина на кровати, уставшая, рядом Дмитрий, а между ними младенец. На четвёртой — крупно: бирка на руке новорождённого. Дата: двенадцатое марта. Два месяца назад.
Мастер замолчала. Анна тоже. Лак на безымянном пальце подсыхал, и серебристая полоска для кольца выглядела как маленький шрам.
Она позвонила Дмитрию из подсобки — в зале сидели ещё три клиентки, одна уже делала вид, что не смотрит.
— Дорогая, я на встрече, перезвоню через час, — голос ровный, деловой.
Анна ничего не сказала. Сфотографировала все четыре снимка и отправила. Без подписи.
Через одиннадцать минут — она смотрела на часы — его машина остановилась у салона. Не один. На пассажирском сидела Галина Петровна, его мать. Встречу, значит, бросил мгновенно. И мать подхватил по дороге. Или мать была с ним. Или никакой встречи не было.
Дмитрий зашёл первый. Галина Петровна — за ним, в бежевом плаще с шёлковым платком, как будто шла на родительское собрание в гимназию, а не разруливать скандал.
— Аня, давай не здесь, — сказал Дмитрий. — Сядем в машину, поговорим.
— Нет. Здесь.
Она стояла у стойки администратора. Мастер увела клиенток в дальний угол. Администратор надела наушники.
— Это ребёнок? — спросила Анна. — Твой ребёнок?
— Аня, это сложная ситуация.
— Да или нет?
Дмитрий посмотрел на мать. Анна это заметила — автоматический поворот головы, как у мальчика, которого поймали.
— Значит так, — сказала Галина Петровна и сняла перчатки, аккуратно, палец за пальцем, будто начинала деловые переговоры. — Да, ребёнок Дмитрия. Мальчик. Родился в марте. Елена — ты знаешь, какой она человек, я тебе рассказывала.
— Вы мне рассказывали, что у неё не может быть детей, — сказала Анна. — Дмитрий мне это говорил. Слово в слово. Она не может иметь детей, и это было причиной развода.
Галина Петровна даже не моргнула.
— Ситуация изменилась. Елена безответственная, она не справляется. Ребёнка нужно забрать. Анна, ты разумная женщина, тебе тридцать семь лет, я знаю, что ты хочешь детей. Вот — ребёнок. Возьми его. Стань нормальной матерью, которой Елена быть не может.
Анна посмотрела на Дмитрия. Он изучал вывеску с прайсом на окрашивание.
— Дима.
— Аня, мама права. Я хотел тебе сказать после свадьбы, чтобы не портить —
— Что после свадьбы? Что Елена родила от тебя два месяца назад?
— Мы уже были не вместе. Она забеременела до развода. Это не измена.
Анна пересчитала в голове. Развод оформили в июне прошлого года. Ребёнок родился в марте. Девять месяцев назад — июнь. Зачатие — примерно тогда, когда Дмитрий уже водил Анну в ресторан на Пятницкой, дарил тюльпаны, говорил: «С Еленой мы давно чужие, живём в разных комнатах, просто бумаги не оформили».
— Вы жили с ней, когда уже встречались со мной, — сказала Анна. Не спросила. Сказала.
— Аня, это формальности, мы спали раздельно —
— Значит так, — снова вступила Галина Петровна. — Не будем обсуждать, кто где спал. Давайте о деле. Свадьба завтра. Ресторан оплачен, платье куплено, гости приглашены. Елена не потянет ребёнка — ни финансово, ни психически. У неё и квартиры нормальной нет, она в однушке в Люберцах с матерью. Ребёнку нужна семья. Мы будем оформлять отцовство, потом через суд решать вопрос с проживанием. Но для этого нужна полная семья. Ты понимаешь?
— Я понимаю, что вы хотите забрать ребёнка у матери и подарить его мне на свадьбу, — сказала Анна. — Как тостер.
— Не передёргивай.
— Галина Петровна, вы мне год говорили, что Елена не может иметь детей.
— Значит, врачи ошиблись. Радуйся, что хоть чужой ребёнок будет. Своих-то уже не дождёшься.
За стеной мастер уронила расчёску. Анна услышала, как та стукнула об пол.
— Дима, выйди. Мне нужно поговорить с твоей мамой.
Дмитрий посмотрел на мать. Галина Петровна кивнула. Он вышел. Тридцать девять лет мужику.
Когда за ним закрылась дверь, Анна села на белый стул у стойки. Ноги гудели — хотя простояла минут десять, не больше.
— Галина Петровна. Я продала квартиру.
— Я знаю.
— Деньги — два с половиной миллиона — ушли на ремонт квартиры Дмитрия. Той, где мы должны жить.
— Это был ваш совместный выбор.
— На мне нет регистрации. Квартира оформлена на Дмитрия. Я уволилась с работы, потому что он сказал: зачем тебе эта бухгалтерия, я зарабатываю, будешь домом заниматься. Завтра у меня свадьба, и у меня нет квартиры, нет работы, а есть платье за сорок тысяч и ногти, которые я красила под обручальное кольцо.
— И что ты мне предлагаешь? — Галина Петровна поправила платок. — Пожалеть тебя?
— Я предлагаю вам ответить: вы знали, что Елена беременна, когда Дмитрий начал встречаться со мной?
Пауза. Короткая, но Анна её поймала.
— Елена — взрослый человек. Она сама приняла решение рожать.
— Вы знали.
— Я знала, что она беременна. Я не знала, решит ли она оставить ребёнка. Это разные вещи.
Анна кивнула. Встала. Взяла коробку с фотографиями, сумку, куртку с вешалки.
— Свадьба завтра в три, — сказала Галина Петровна ей в спину. — Подумай головой, Анна. У тебя тридцать семь лет и ничего за душой. А у нас — семья.
Анна вышла. Дмитрий стоял у машины, курил электронную сигарету. Увидел — выпрямился, шагнул навстречу.
— Аня, послушай, я виноват, но давай разберёмся вместе. Я же всё для нас —
Анна прошла мимо. Он пошёл за ней, говорил что-то, она ловила отдельные слова: «семья», «разберёмся», «она сама виновата», «я ради тебя». На светофоре она остановилась.
— Ты знал, что Елена прислала мне посылку?
— Нет. Откуда?
— А кто ей дал адрес салона?
Он замолчал. Это был ответ.
Вечером Анна сидела в квартире подруги Светы. Света была на смене в больнице, но оставила ключ. Однокомнатная на Бабушкинской, кошка, гора немытой посуды, и Анна на кухне с коробкой фотографий и списком гостей, который зачем-то распечатала ещё неделю назад. Шестьдесят два человека. Ресторан «Грот» на Рублёвке, договор на имя Дмитрия, но аванс — сто пятьдесят тысяч — вносила Анна.
Она думала не о ребёнке. Она думала, что ей некуда идти. Квартира продана. Деньги вложены в чужой ремонт, никакой расписки. Работу оставила две недели назад, на прощание главбух сказала: «Ну, Аня, удачи тебе. Если что — звони, но место мы уже закрыли». Мама в Саратове, в двухкомнатной с младшим братом и его женой. Там и без неё тесно.
В дверь позвонили в девять вечера. Анна решила не открывать — думала, Дмитрий нашёл адрес. Посмотрела в глазок. За дверью стояла женщина лет сорока пяти, худая, в тёмной куртке, с рюкзаком через одно плечо.
— Анна? Я Марина. Сестра Дмитрия.
Анна открыла. Не потому что доверяла — потому что от этого вечера уже ничего хорошего не ждала, и хуже казалось некуда.
Марина сняла ботинки в прихожей, извинилась за поздний визит, попросила воды. Кошка вышла, потёрлась о её ноги. Марина села на табуретку, обхватила стакан обеими руками.
— Я знаю, что тебе прислали фотографии, — сказала она. — Это я помогла Елене.
— Вы?
— Я дала ей адрес салона. Она сама не решалась. Три месяца думала: говорить тебе или нет. Но Дима подал документы на установление отцовства. И его адвокат уже собирает бумаги на лишение материнских прав.
Анна поставила стакан на стол. Кошка прыгнула на стул рядом.
— Подождите. Лишение материнских прав — это серьёзно. На каком основании?
— На основании того, что у Елены нет нормального жилья, нет постоянного дохода, и что она якобы оставляла ребёнка без присмотра. Это неправда. Елена не оставляла, с ней живёт её мать, они дежурят по очереди. Но у Димы адвокат хороший, а у Елены — никакого.
Марина расстегнула рюкзак. Достала папку.
— Я десять лет не разговаривала с семьёй. Мама — ты знаешь Галину Петровну — сказала, что я позорю фамилию. Я тогда ушла от мужа, которого она мне подобрала, и она это не простила. С тех пор у нас, как она выразилась, нет дочери. Я живу в Туле, работаю в школе. Но с Еленой общалась все эти годы. Она хороший человек, Анна. Тихий, небоевой.
— Зачем вы пришли ко мне?
Марина положила папку на стол.
— Здесь выписки из травмпункта. Две штуки. Елена обращалась в январе, на восьмом месяце, с ушибом рёбер. И в ноябре — с гематомой на лице. Оба раза — Дмитрий.
— Она написала заявление?
— Забрала. Оба раза. Он приехал, привёз цветы, плакал, обещал. Но записи в травмпункте остались. И я сделала копии.
Анна открыла папку. Два листа. Штампы поликлиники, даты, фамилия Елены. «Ушиб мягких тканей грудной клетки», «гематома левой скуловой области».
— Со мной он ни разу, — сказала Анна и осеклась, потому что поняла, как это прозвучало.
— Он и с Еленой первые два года — ни разу, — сказала Марина. — Потом первый. Потом второй. Потом третий, и она уже не считала.
Они просидели на Светиной кухне до полуночи. Марина рассказывала не подряд, а как вспоминалось. Анна не перебивала. Из этих кусков складывалось вот что.
Дмитрий и Елена прожили вместе шесть лет. Первые три — нормально. Потом Галина Петровна начала давить: внуки, внуки, когда внуки. Елена проверялась — всё в порядке. Дмитрий отказывался, говорил: «Со мной всё нормально, проблема в тебе». Когда Елена забеременела — после четырёх лет попыток — Дмитрий уже жил на два фронта. Встречался с Анной, но и к Елене приходил. Елена узнала. Скандал. Он ударил первый раз в ноябре. Второй — в январе, когда она сказала, что расскажет Анне. Пообещал, что заберёт ребёнка, если она откроет рот. У него связи, адвокат, деньги. У неё — ничего.
— Елена сейчас в больнице? — спросила Анна.
— Послеродовые осложнения, положили на прошлой неделе. С мальчиком сидит её мать. Ей семьдесят один год. Она справляется, но Дима это использует — в суде скажет: ребёнок на попечении престарелой бабки, мать в больнице.
— А вы? Вы можете помочь?
— Я учительница в Туле с зарплатой сорок тысяч. Мне не дадут опеку, у меня и жилплощади не хватает. Но я могу быть свидетелем. И эти документы — могу передать в суд.
Марина помолчала. Потом сказала то, от чего Анна наконец почувствовала, что всё вокруг поехало.
— Если ты завтра выйдешь за него замуж, вы станете полной семьёй. Его адвокат это использует. «Отец, новая жена, стабильный дом» — против «мать-одиночка в однушке с бабкой». Ты понимаешь, что тогда ты не просто жена — ты часть этой конструкции. Не соучастница, конечно, по закону тебя никто не обвинит. Но по-человечески —
Она не договорила.
После того как Марина ушла, Анна вымыла стакан и два часа сидела за кухонным столом. Список гостей лежал перед ней. Аверьяновы, Белозёровы, Гриценко. Люди, которым она две недели назад лично звонила: да, всё по плану, ждём вас, будет красиво. Тётя Вера из Рязани уже, наверное, в поезде.
Квартиры нет. Деньги — два с половиной миллиона в чужих стенах, и доказать вложения можно только чеками из строительного магазина, часть которых выбросил Дмитрий при уборке, а часть Анна не сохранила, потому что зачем — они же семья. Работы нет. Через месяц закончатся накопления — около ста тысяч на карте. Дальше — мамин диван в Саратове.
А если выйти замуж — квартира, стабильность, ребёнок, которого она хотела всю жизнь. Пусть не свой. Чужой мальчик, которого она может любить. Которому, может быть, действительно нужна нормальная семья. И ведь Галина Петровна не во всём неправа: Елена в однушке с пожилой матерью, без денег. Что, если ребёнку правда будет лучше?
Анна открыла телефон. Набрала в поисковике: «лишение родительских прав основания Россия». Прочитала статью, вторую, третью. По закону низкий доход и маленькая жилплощадь не являются основанием для лишения прав. Но ограничение прав — другая история. И определение места жительства ребёнка с отцом — третья. Если отец в браке, с квартирой, с доходом, а мать без стабильного жилья — суд может решить в пользу отца. Не лишить. Но передать.
Она положила телефон экраном вниз и долго смотрела на Светин шкаф, где за стеклом стояла керамическая кошка с отбитым ухом и стопка журналов «Бурда» за прошлый год.
В два часа ночи позвонил Дмитрий.
— Аня, ты где? Я волнуюсь.
— У подруги.
— Давай я приеду.
— Нет.
— Аня, я понимаю, ты в шоке, но мы всё решим. Мама переборщила, я ей скажу. Давай просто поженимся завтра, а потом сядем и спокойно обсудим. Ребёнок — это отдельная тема, мы разберёмся.
— Ты бил Елену?
Тишина. Не пауза — как будто на том конце выключили звук.
— Кто тебе это сказал?
— Неважно.
— Это Маринка. Ну конечно. Она всегда лезла не в своё дело, за это и получила от матери по заслугам. Аня, это враньё. Елена падала, у неё координация плохая, она неуклюжая, она сама в травмпункте сказала, что упала.
— Два раза? На восьмом месяце?
— Бывает. Ты что, Маринке веришь больше, чем мне?
— Дима, я не знаю, кому верю. Я знаю, что ты мне год врал про Елену. Что ты скрыл ребёнка. Что ты скрыл, что подаёшь на отцовство и хочешь забрать мальчика у матери. Что твоя мама знала всё и молчала. Мне этого достаточно.
— Для чего достаточно?
— Не знаю. Спокойной ночи.
Она нажала «завершить». Он перезвонил — сбросила. Написал — отключила звук.
Утро. Семь часов. Платье висело у Светы на двери шкафа — Анна привезла его вчера, до салона, планировала утром одеться здесь, чтобы не мять. Не белое, а с лёгким кремовым, потому что «в тридцать семь чисто белое — несерьёзно как-то». Ателье на Бауманской, три примерки, сорок одна тысяча с тканью и фурнитурой за платье, которое будет надето один раз. Или ни разу.
Она сварила кофе в Светиной турке. Кошка сидела на подоконнике и смотрела во двор. Анна взяла телефон.
Двадцать три пропущенных от Дмитрия. Четыре от Галины Петровны. Одно от тёти Веры: «Анечка доброе утро, мы доехали, ждём вечера, целуем!» Тётя Вера не знала, что свадьба в три часа дня, а не вечером. Она всегда всё путала.
И одно с незнакомого номера. Голосовое в мессенджере.
Анна нажала «воспроизвести». Женский голос, тихий, с хрипотцой, как будто человек говорит из-под одеяла.
— Анна, здравствуйте. Это Елена. Простите за фотографии. Мне было не с кем поговорить. Марина сказала, что вы хороший человек. Я не хочу вам ничего портить. Просто я не знаю, что делать. Он говорит, что заберёт Тёму, и я ему верю, потому что у него всегда всё получается. У него мама, адвокат, квартира. А у меня — Люберцы. Если вы выйдете за него замуж — я вас не виню. Но если нет — позвоните мне, пожалуйста. Мне нужна помощь. Не деньгами. Мне нужен свидетель. Кто-то, кто расскажет в суде, что он лжёт. Я понимаю, что это — ладно. Простите ещё раз. Всего доброго.
Запись кончилась.
Анна прослушала второй раз. И третий. Потом открыла сообщение Дмитрию. Набрала: «Свадьбы не будет. Верни мне деньги за ремонт. Я сохранила часть чеков». Не отправила.
Открыла сообщение Елене. Набрала: «Елена, здравствуйте. Это Анна. Я готова помочь. Скажите, в какой вы больнице, я приеду». Не отправила.
Два черновика на экране. Одно сообщение — в огонь. Другое — тоже, только жечь будет по-другому.
Отправить первое — она теряет квартиру, деньги, статус, будущее. Остаётся на Светином диване с кошкой и сотней тысяч на карте. В тридцать семь. Без работы.
Отправить второе — она теряет то же самое. Но ещё становится свидетелем против человека, на чью квартиру у неё нет никаких прав. Дмитрий и Галина Петровна ей этого не простят. Денег за ремонт не вернут — точно.
Отправить оба — война.
Не отправить ни одного — можно надеть платье.
Кофе остыл. Кошка спрыгнула с подоконника и ушла в комнату. Двадцать минут восьмого. До свадьбы — семь часов.
Анна стёрла оба текста и начала набирать заново.
Подписывайтесь и ставьте лайки 👍