Православие - странная вещь для историка. С одной стороны, оно настаивает на своей неизменности: та же литургия, те же догматы, тот же календарь, что и тысячу лет назад. С другой - за пять столетий, которые охватывает этот очерк, оно пережило столько потрясений, что любой другой институт давно бы рассыпался. Не рассыпалось. Почему - отдельный вопрос, и не только богословский.
Начнём с того момента, когда православный мир оказался перед первым большим вызовом Нового времени.
XVI век: Москва как Третий Рим - и что из этого вышло
В 1453 году пал Константинополь. Для православного мира это была не просто военная катастрофа - это было крушение мироздания. Второй Рим, хранитель истинной веры, оказался в руках турок. Вселенский Патриарх теперь существовал с разрешения султана - унизительное положение, хотя османы, надо признать, в дела церкви особо не лезли, им нужны были подати, а не богословские споры.
В этой ситуации Москва быстро сообразила, какой открывается исторический шанс. Псковский монах Филофей в начале XVI века сформулировал концепцию, вошедшую в историю как «Москва - Третий Рим»: два Рима пали, третий стоит, четвёртому не бывать. Москва - последний оплот православия, русский царь - покровитель всех христиан.
Красивая идея. И, как все красивые идеи, немедленно поставленная на службу политике.
Иван Грозный, получивший в 1547 году титул царя - не князя, а именно царя, с отчётливыми византийскими коннотациями - воспринимал себя как сакральную фигуру вполне серьёзно. Это не мешало ему казнить митрополитов. Митрополит Филипп Колычев, осмелившийся обличать опричный террор, был задушен в тюрьме - предположительно Малютой Скуратовым. Канонизирован позднее. Это характерная русская траектория: сначала убить, потом прославить.
Отношения церкви и государства в Московском царстве строились по Byzantine caesaropapism - то есть государь доминировал над церковью, хотя формально симфония между ними декларировалась. На практике симфония означала, что церковь освящает власть, а власть - в лучшем случае - не мешает церкви жить.
Главным событием для русского православия в этом веке стал Стоглавый собор 1551 года - попытка навести порядок в церковной жизни, кодифицировать обряды и нормы. Именно тогда были закреплены двуперстие, сугубая аллилуйя и прочие детали, которые через сто лет станут поводом для раскола, потрясшего церковь до основания.
XVII век: Раскол, которого можно было не допустить
Патриарх Никон - фигура грандиозная и трагическая одновременно. Умный, волевой, амбициозный человек, он затеял в 1650-е годы церковную реформу с благими намерениями: привести русские богослужебные книги и обряды в соответствие с греческими образцами. По сути - техническая правка.
Результат оказался катастрофическим.
Люди, которые молились двумя перстами всю жизнь - и их деды молились, и прадеды - вдруг узнали, что молились неправильно. Что правильно - тремя. Что книги, по которым служили, надо сжечь и заменить новыми. Это воспринималось не как исправление ошибки, а как надругательство над святыней.
Протопоп Аввакум - главный голос старообрядчества - был человеком неудобным во всех отношениях. Упрямым, резким, склонным к конфликту. Но его сочинения - и прежде всего «Житие», написанное им самим, - это живая русская речь XVII века такой мощи, что читать их невозможно без потрясения. Аввакума сожгли в срубе в 1682 году. Он умер с поднятой рукой - сложенной в двуперстие.
Старообрядцы бежали на север, в Сибирь, за рубеж. Часть из них - «бегуны» и «беспоповцы» - создавали общины, отвергавшие государство так радикально, что не принимали денег с царским портретом. Некоторые общины уходили в «гарь» - самосожжение, считая, что Антихрист уже пришёл. По разным оценкам, в самосожжениях XVII–XVIII веков погибли десятки тысяч человек.
Официальная церковь отлучила старообрядцев. Те в ответ считали официальную церковь безблагодатной. Примирение наступит только в 1971 году, когда Русская православная церковь официально снимет клятвы со старых обрядов. Через триста лет.
Сам Никон, затеявший всё это, кончил плохо. Он поссорился с царём Алексеем Михайловичем, бросил патриарший престол в демонстративном порыве - и просидел в монастырской ссылке полтора десятилетия. Церковный собор 1666–1667 годов осудил его лично, но реформу утвердил. Никон проиграл, но дело его победило - и принесло плоды, которых он явно не планировал.
XVIII век: Пётр I и церковь как государственный департамент
Пётр I к религии относился утилитарно. Он не был атеистом - скорее деистом с хорошей долей цинизма. Богослужение посещал. Но церковь как институт воспринимал примерно так же, как армию или флот: структура, которая должна служить государственным целям.
В 1700 году умер Патриарх Адриан. Пётр нового патриарха не назначил. Двадцать один год церковь жила без патриарха - под управлением «местоблюстителя». А в 1721 году вышел «Духовный регламент», написанный Феофаном Прокоповичем - архиереем-западником, которого Пётр специально привёз из Киева именно за нужные взгляды.
Патриаршество упразднялось. Вместо него учреждался Святейший Синод - коллегиальный орган, над которым стоял светский чиновник, обер-прокурор. Формально Синод был равен патриарху. Фактически церковь становилась государственным ведомством.
Константинопольский патриарх поначалу признал Синод с большой неохотой. Вселенское православие смотрело на петровскую реформу с недоумением. Но деваться было некуда.
Эта система просуществовала почти двести лет - до 1917 года. Всё это время обер-прокуроры Синода имели над церковью власть большую, чем любой архиерей. Некоторые из них, вроде Константина Победоносцева в конце XIX века, откровенно считали церковь инструментом государственной идеологии - охранительной, консервативной, враждебной любым переменам.
Победоносцев - персонаж, заслуживающий отдельного исследования. Обер-прокурор Синода с 1880 по 1905 год, воспитатель двух императоров, человек острейшего ума и глубочайшего пессимизма. Он искренне верил, что демократия - ложь, парламент - говорильня, а единственное, что удерживает Россию от хаоса, - это самодержавие, православие и народность. Толстого отлучили от церкви в 1901 году во многом благодаря его усилиям. Толстой в ответ написал несколько текстов о своём отношении к синодальной церкви - резких, как удар кулаком по столу.
XIX век: богословский расцвет и социальная немота
При всей своей синодальной придавленности XIX век оказался для русского православия временем удивительного духовного подъёма. Парадокс, но объяснимый: именно когда внешняя церковная жизнь забюрократизирована, духовная жизнь уходит вглубь.
Расцветает старчество. Оптина пустынь становится местом паломничества для всей думающей России. Старец Амвросий Оптинский - прообраз старца Зосимы у Достоевского - принимает тысячи людей: крестьян, аристократов, интеллигентов. К нему приезжали Толстой, Достоевский, Соловьёв. Старцы - особое явление православной духовности: не епископы, не администраторы, а люди, стяжавшие, по православному выражению, дар рассуждения и духовного руководства. Институт неформальный, незаконодательный - и именно поэтому живой.
Серафим Саровский, умерший в 1833 году, будет канонизирован только в 1903-м - и его канонизация станет одним из последних моментов подлинного народного религиозного единства. На торжества в Саров приехали сотни тысяч людей. Николай II с семьёй присутствовал лично.
Богословски XIX век дал России Алексея Хомякова - мыслителя, попытавшегося осмыслить православие не как государственную религию, а как органическую общину любви, «соборность». Хомяков полемизировал одновременно с католицизмом и протестантизмом, доказывая, что православие избегло их крайностей - авторитаризма и индивидуализма. Идеи соборности войдут в кровь русской религиозной мысли и дойдут до эмигрантских богословов XX века.
Но при всём этом внутреннем богатстве официальная церковь катастрофически теряла городских рабочих. Индустриализация шла, пролетариат рос, а церковь оставалась институтом крестьянской, патриархальной России. Социальные проблемы - нищета, эксплуатация, бесправие - церковь почти не замечала. Когда в начале XX века священник Георгий Гапон попытался соединить православие с рабочим движением, это кончилось «Кровавым воскресеньем» 9 января 1905 года - и его личной катастрофой. Разрыв между церковью и городской Россией к 1917 году был огромным.
Начало XX века: поместный собор
Русская православная церковь в начале XX века сама чувствовала необходимость реформ. Шли дискуссии о восстановлении патриаршества, о приходской жизни, о роли мирян. В 1906 году Предсоборное присутствие подготовило материалы для реформы. Николай II не дал хода.
Собор всё же состоялся - но в 1917–1918 годах, уже после революции. Открылся в августе 1917-го, при Временном правительстве, в атмосфере надежды и тревоги. На нём было сделано главное: восстановлено патриаршество. Патриархом избрали митрополита Тихона - путём жеребьёвки из трёх кандидатов, что само по себе было возвращением к древней традиции.
Тихон был избран 5 ноября 1917 года. Двумя днями ранее большевики взяли Зимний дворец. Церковь получила патриарха - и немедленно оказалась перед властью, которая считала религию «опиумом народа» и относилась к этому тезису практически.
Советский период: гонения, компромисс и выживание
То, что случилось с православием в советские годы, не имеет аналогов в европейской истории по масштабу и последовательности. Это было не средневековое преследование еретиков и не просветительская антиклерикальность. Это была систематическая попытка уничтожить религиозный институт как таковой.
Первая волна - 1918–1920-е годы. Декрет об отделении церкви от государства лишил церковь юридического лица и права собственности. Монастыри закрывались. Священников расстреливали - особенно в годы Гражданской войны. В 1922 году под предлогом помощи голодающим государство изъяло церковные ценности - золото, серебро, драгоценные камни. Патриарх Тихон сопротивлялся, был арестован, вышел с покаянным заявлением - и умер в 1925 году при обстоятельствах, которые до сих пор вызывают вопросы.
Параллельно власти поддержали «обновленческий» раскол - группу священников, готовых сотрудничать на советских условиях. Это была попытка разрушить церковь изнутри. Не получилось: верующие в массе своей обновленцев не приняли.
Вторая волна - 1937–1938 годы. Большой террор прошёлся по духовенству с особой методичностью. По разным подсчётам, только в эти два года было расстреляно около ста тысяч православных священнослужителей и мирян. К 1939 году на всю страну оставалось несколько сотен действующих храмов - из почти пятидесяти тысяч, существовавших в 1917-м.
Казалось, что ещё немного - и религия в России исчезнет физически. Но произошло неожиданное.
В сентябре 1943 года Сталин вызвал к себе митрополитов Сергия, Алексия и Николая. Разговор продолжался почти до двух часов ночи. В результате было принято решение: восстановить патриаршество, открыть семинарии, освободить часть арестованных священников. Митрополит Сергий через четыре дня был избран патриархом.
Почему? Версий несколько. Война показала, что патриотизм верующих - реальный ресурс. Союзники смотрели на религиозные преследования неодобрительно. Сталин умел быть прагматиком. Как бы то ни было - церковь получила передышку. Ограниченную, контролируемую, с КГБ в каждом приходе - но передышку.
Следующий удар нанёс Хрущёв в конце 1950-х - начале 1960-х. Кампания против религии возобновилась: снова закрывались храмы, снова арестовывали священников, атеистическая пропаганда работала на полную мощность. Хрущёв обещал показать «последнего попа» по телевизору. Не показал.
Брежневская эпоха принесла мрачную стабильность. Церковь существовала - под жёстким надзором, с ограниченным числом приходов, с запретом религиозного образования детей, с обязательным доносительством части духовенства. Это было не уничтожение - но медленное удушение.
И всё же - выжила. Почему?
Отчасти потому что корни оказались глубже, чем казалось. Бабушки крестили внуков тайно. В деревнях сохранялась живая традиция. Интеллигенция 1960–70-х годов - та самая, что выросла на атеистическом воспитании - вдруг начала тянуться к православию как к альтернативной идентичности, как к чему-то настоящему в мире официальной лжи. Александр Солженицын, Георгий Федотов в эмиграции, отец Александр Мень в Москве - разные люди, разные пути, но общее направление: православие как живая вера, а не государственный ритуал.
Православие за пределами России
Было бы ошибкой говорить об Orthodox Christianity только как о русском явлении. Греческое православие пережило четыре века под османским игом - и выжило, причём церковь в этот период была едва ли не главным институтом сохранения греческой идентичности. Патриарх Константинопольский при османах стал «этнархом» - главой греческой общины в административном смысле. Это давало власть - и делало патриархию заложницей политики.
Сербское, болгарское, румынское православие прошли через собственные испытания - турецкое владычество, национально-освободительные движения, церковные автокефалии XIX века. Болгарская схизма 1872 года - когда Константинопольский патриарх отлучил болгарскую церковь за «филетизм» (примат национального над вселенским) - обнажила противоречие, которое православие не решило до сих пор: как соотносятся вселенское православное единство и национальные церкви.
Грузинская церковь - одна из древнейших в мире, христианство принято в IV веке - была включена в состав Российской православной церкви в 1811 году, утратив автокефалию. Восстановила её в 1917-м - в дни, когда Россия разваливалась.
Эмиграция: русское православие в рассеянии
После 1917 года несколько миллионов русских оказались в эмиграции - и с ними часть духовенства и богословов. Это привело к неожиданному культурному эффекту: именно в эмиграции, в Париже и Нью-Йорке, расцвело русское православное богословие.
Парижский Свято-Сергиевский богословский институт стал местом, где работали Георгий Флоровский, Сергий Булгаков, Александр Шмеман, Иоанн Мейендорф. Это были мыслители европейского масштаба, вступавшие в диалог с западной теологией на равных. Флоровский с его призывом к «неопатристическому синтезу» - возвращению к отцам церкви как живому источнику, а не музейному экспонату - стал одним из самых влиятельных православных богословов XX века.
Шмеман, ставший деканом Свято-Владимирской семинарии в Нью-Йорке, вёл радиопередачи для советских слушателей на «Радио Свобода» - и получал письма, из которых было видно, что люди слушают, думают, ищут. Его дневники, опубликованные посмертно, - один из самых честных документов о внутренней жизни православного человека XX века.
Вместо заключения
Пять столетий - от московской теократической идеи до советских лагерей и парижских богословских семинаров. Православие в этот период испытало на себе всё: цезаропапизм, государственный контроль, раскол, физическое уничтожение, рассеяние.
И при этом сохранило нечто, что трудно назвать иначе как живым ядром. Богослужение, которое продолжалось даже в лагерях - на клочке бумаги, в барачном углу. Традицию старчества, которую нельзя было уничтожить декретом. Богословскую мысль, которая расцвела именно тогда, когда её загнали в эмиграцию.
Почему это так устроено - вопрос, который я как религиовед не берусь решать окончательно. Но как историк могу сказать одно: институты, которые выживают через такое, несут в себе что-то более глубокое, чем просто организационная инерция. Что именно - каждый решает сам.
Продолжение следует.
ОТКРЫТ НАБОР НА КУРС "РОМАН"
СЛЕДУЙТЕ ЗА БЕЛЫМ КРОЛИКОМ!
Ваш М.