Знаете, я никогда не верил в то, что собаки умеют читать мысли. До тех пор, пока у нас не появился Барон.
Барон — это такса. Рыжая, длинная, с ушами до земли и с выражением морды, будто он только что прочитал все мировые новости и остался ими глубоко разочарован. Назвала его так моя жена Людмила, потому что, по её словам, «он держится с таким достоинством, что иначе никак». Я бы назвал его Сосиской — за фигуру — но с Людмилой в таких вопросах лучше не спорить.
Так вот, о способностях Барона.
Началось всё на центральном рынке нашего города. Мы поехали туда всей семьёй — я, Людмила и дочка Маша, которой тогда было лет четырнадцать. Барону на тот момент исполнилось три года, то есть он был уже вполне сложившейся личностью со своими взглядами на жизнь. Взгляды эти, по большей части, сводились к двум вещам: колбасе и Людмиле. Причём в такой именно последовательности — сначала колбаса, потом всё остальное.
Барона мы взяли с собой по настоянию Маши, которая уверяла, что «он уже большой и всё понимает». Я же с самого начала чувствовал, что это плохая идея. Рынок, запахи, толпа — для таксы это как американские горки для человека, боящегося высоты. Но разве кто-нибудь меня слушал?
Рынок жил своей обычной субботней жизнью. Гомон, крики торговцев, запах жареных пирожков, рыбы, специй — всё это смешивалось в один оглушительный, пёстрый поток. Барон шёл на поводке рядом с Машей и вертел головой с такой скоростью, будто видел рынок сразу в нескольких измерениях. Нос у него работал как локатор.
— Держи его крепко, — сказал я Маше.
— Пап, ну я держу, — отмахнулась она.
Людмила уже исчезла в рядах с тканями — это была её стихия, откуда её можно было извлечь только через несколько часов и при наличии веских аргументов. Мы с Машей и Бароном двинулись в сторону мясных рядов, что, как я теперь понимаю, было нашей главной стратегической ошибкой.
Мясные ряды Барон почуял, кажется, ещё с парковки. Когда мы подошли ближе, его охватило что-то вроде священного трепета. Он остановился, втянул воздух и закрыл глаза. Честное слово, закрыл. Будто дегустатор на конкурсе вин.
— Смотри, он нюхает, — засмеялась Маша.
— Смотри, чтоб он не сорвался, — ответил я.
И тут, разумеется, сорвался.
Не знаю, что именно привлекло его в тот момент — то ли кусок домашней буженины на прилавке, то ли просто какой-то особый запах, понятный только таксам. Барон рванул вперёд с такой силой, что поводок буквально вылетел из Машиной руки, и через секунду рыжая торпеда исчезла в толпе.
— Барон! — завопила Маша.
— Барон, стой! — крикнул я вслед, понимая всю бессмысленность этого призыва.
Рынок поглотил его мгновенно, как море — камень.
Следующие полчаса я провёл в состоянии, которое можно описать одним словом: паника. Мы с Машей метались между рядами, заглядывали под прилавки, спрашивали торговцев — никто ничего не видел. Или не хотел видеть. На рынке своих дел хватает.
— Папа, ну как ты мог его потерять! — причитала Маша, как будто это я выпустил поводок.
— Я?! — возмутился было я, но потом решил, что сейчас не время для выяснения отношений.
Людмила, которую мы всё-таки нашли в тканях и вытащили оттуда с большим трудом, отреагировала на новость с такой смесью тревоги и укора, что мне сразу стало ясно — виноват буду я. Независимо от обстоятельств и фактической стороны дела.
— Я же говорила, не надо было его брать, — сказала она, хотя говорила ровно противоположное.
Мы расходились в разные стороны, звали Барона, описывали его торговцам — «рыжая такса, длинная, уши большие, морда умная, не откликается на имя». Последнее, впрочем, было его нормальным состоянием — Барон вообще считал, что откликаться на своё имя — ниже его достоинства. Барон — он же не просто так Барон.
Прошёл ещё час. Рынок начинал потихоньку редеть — близился вечер. Маша уже тихо плакала, Людмила держалась, но губы у неё были сжаты так, что это не предвещало ничего хорошего. Я обошёл рынок по периметру трижды — безрезультатно.
И вот тут произошло то, ради чего я, собственно, и рассказываю всю эту историю.
Мы стояли у главного входа — уставшие, расстроенные, уже почти смирившиеся с тем, что сейчас придётся ехать домой, расклеивать объявления и объяснять соседям, как мы умудрились потерять собаку на рынке. Людмила молчала — что само по себе было тревожным знаком. Маша жевала купленный кем-то пирожок без всякого удовольствия.
И вдруг Людмила негромко сказала:
— Смотрите.
Мы посмотрели.
По центральной аллее рынка, деловито рассекая остатки толпы, шёл Барон. Шёл сам. Без поводка, без провожатых, с таким видом, будто это он нас тут ждал, а не наоборот. Нос — в землю, уши — по сторонам, хвост — трубой.
Он дошёл до нас, сел перед Людмилой, посмотрел на неё снизу вверх и чуть слышно тявкнул. Один раз. Как будто сказал: «Ну вот, я вернулся. Что стоим?»
Маша бросилась к нему с криком и слезами. Людмила подняла его на руки — что при его весе требовало определённых усилий — и прижала к себе. Барон терпел это с достоинством и даже лизнул её в нос, что с его стороны было высшим проявлением чувств.
— Как он нас нашёл? — изумилась Маша, размазывая слёзы по щекам.
Я не знал, что ответить. Рынок большой. Народу было несколько сотен человек. Мы сами ходили туда-сюда, меняли направление, расходились в разные стороны. Логически объяснить, как трёхлетняя такса нашла именно нас в этой толпе и именно у главного входа — я не мог.
Людмила тогда сказала просто:
— Он шёл на меня. Он всегда находит меня.
Я было хмыкнул скептически, но промолчал. Потому что, если честно, она была права.
С тех пор я начал замечать кое-что интересное. Барон действительно всегда находил Людмилу. В любой ситуации, в любом месте. Это было похоже на какое-то шестое чувство, только у собаки.
Как-то мы были в гостях у тёщи — большой дом, много народу, детей штук пять носилось по комнатам. Барона, как обычно, взяли с собой, потому что оставить его одного дома означало вернуться к перевёрнутым цветочным горшкам и переосмысленному дивану. Он бегал между гостями, всех обнюхивал, принимал угощения и в целом чувствовал себя отлично.
В какой-то момент Людмила вышла во двор — подышать, позвонить кому-то. Барон в это время сидел на кухне и с большим интересом наблюдал за нарезкой колбасы. И вдруг встал, пошёл к двери, поскрёбся, попросился на улицу.
Тёща открыла дверь, Барон вышел и через минуту уже сидел рядом с Людмилой во дворе. Никто ему не говорил, куда она пошла. Никто не показывал. Просто нашёл — и всё.
— Ты видел? — спросила меня тёща таким тоном, будто сама этому не верила.
— Видел, — сказал я.
— Это как вообще?
— Не знаю.
Мы оба посмотрели на Барона, который уже пристроился у Людмилиных ног и делал вид, что так и должно быть.
Я потом разговаривал с нашим ветеринаром — толковым мужиком по имени Геннадий Иванович, который лечил Барона от всего подряд и относился к нему с большим уважением, хотя и скрывал это за напускной строгостью.
— Геннадий Иванович, — спросил я его как-то при очередном визите, — вот как собаки находят хозяев в толпе? Это запах?
Он посмотрел на меня поверх очков.
— Запах — само собой. У собаки обоняние в сорок раз острее нашего, примерно. Барон твою жену учует за несколько сотен метров, даже если там тысяча человек.
— Но запахи же смешиваются, — сказал я. — Рынок, духи, еда — как он выделяет именно её?
Геннадий Иванович поставил Барона на стол, осмотрел уши и ответил:
— Потому что запах хозяина — это не просто запах. Это целая картина. Химия тела, эмоции, привычки — всё это пахнет по-своему. Для собаки запах любимого человека — как для нас лицо. Ты же узнаёшь жену в толпе не потому, что у неё написано имя на лбу?
— Ну, узнаю, — согласился я.
— Вот и он узнаёт. Только носом.
— А как он понимает, куда идти? Откуда знает направление?
Геннадий Иванович усмехнулся.
— У собак нос устроен так, что они чуют разницу между правой и левой ноздрёй. Понимаешь? Запах чуть сильнее справа — значит, туда. Это как стереозвук, только обонятельный. Идут по нарастающему запаху.
Барон в этот момент посмотрел на нас обоих с видом учёного, которому объясняют таблицу умножения.
— Умный, — сказал Геннадий Иванович, почёсывая его за ухом.
— Ещё какой, — вздохнул я.
Но дело было не только в носе, я уверен. Потому что однажды произошла история, которую запахом я объяснить уже не могу.
Людмила попала в больницу. Ничего серьёзного — операция плановая, но всё же. Барона мы на эти дни оставили дома. Он ходил по квартире, нюхал её вещи, ложился на её сторону дивана и смотрел на дверь. Есть отказывался демонстративно — только пил воду и всем своим видом показывал, что жизнь потеряла смысл.
На третий день я взял его с собой — просто потому, что не мог смотреть на это горе. Оставил в машине у больницы, пошёл навестить Людмилу, вернулся через час. Сел в машину, поехал домой.
Дома обнаружил, что Барона в машине нет. Совсем. Окно было приоткрыто ровно настолько, чтобы такса могла протиснуться — я и не подумал об этом. Сердце упало куда-то в район подвала.
Я развернулся, поехал обратно к больнице. Влетел на парковку — нет его. Обежал больницу по периметру — нет. Уже в полном отчаянии зашёл внутрь, к посту охраны, и спросил, не видели ли рыжую таксу.
Охранник — пожилой дядечка с добродушным лицом — посмотрел на меня и сказал:
— Это не ваша собака в пятой палате?
— Что?!
— Ну, рыжая, длинная. Пришла сама, прямо по коридору. Медсёстры сначала хотели выгнать, но она так выла, что жалко стало. Пустили к одной из больных. Сидит там уже час.
Я, не спрашивая больше ничего, пошёл в пятую палату.
Барон лежал на кровати рядом с Людмилой — прямо поверх одеяла, уткнувшись мордой ей в бок — и спал. Людмила гладила его и улыбалась. В палате было ещё три женщины, и все три смотрели на эту картину с одинаковым выражением — смесью умиления и лёгкой зависти.
— Как он тебя нашёл? — спросил я шёпотом.
— Пришёл, — сказала Людмила просто. — Нашёл же.
— Но он же никогда здесь не был. Он не знал, в какой ты палате!
— Значит, почуял.
Я посмотрел на Барона. Барон приоткрыл один глаз, посмотрел на меня и закрыл снова. Мол, вопросы потом, не видишь — занят.
Как он прошёл через приёмный покой, нашёл нужный этаж, нужный коридор, нужную палату — для меня до сих пор остаётся загадкой. Геннадий Иванович, которому я потом рассказал эту историю, долго молчал, а потом сказал:
— Ну, запах мог пройти по вентиляции. Теоретически.
— Геннадий Иванович, — сказал я, — вы сами в это верите?
Он помолчал ещё немного.
— Честно? Не очень. Но другого объяснения у меня нет.
— А какое есть?
— Любовь, — сказал он и пожал плечами. — Смейтесь, не смейтесь, а иначе я это назвать не могу.
Я не смеялся. Потому что сам думал примерно то же самое.
Вот и получается, что нос у Барона, конечно, замечательный. И Геннадий Иванович всё правильно объяснил про стереообоняние и химию тела. Но когда я вспоминаю, как эта рыжая колбаска шла по больничному коридору, безошибочно находя нужную дверь — никакой наукой это до конца не объяснишь.
Собаки находят нас в толпе не потому, что у них хорошее чутьё. Точнее, не только поэтому. Они находят нас потому, что мы для них — главное, что есть в этом мире. Самое важное. Единственное, ради чего стоит идти сквозь шум, запахи, чужих людей и незнакомые коридоры.
А Барон до сих пор живёт у нас. Постарел немного, ходит медленнее. Но когда Людмила уходит в другую комнату — он всё равно встаёт и идёт за ней.
Просто чтобы быть рядом. На всякий случай.