Галина Петровна никогда не верила ни в какую мистику. Всю жизнь проработала учительницей математики, а математика, как известно, дама строгая и фантазий не терпит. Всему должно быть объяснение, всё должно сходиться, как колонки цифр в тетради.
Кошку ей подбросили. Именно подбросили — в прямом смысле слова. Ранним ноябрьским утром она вышла за молоком, и прямо на пороге стояла картонная коробка из-под обуви, перевязанная бечёвкой. Коробка шевелилась.
— Господи, — только и сказала Галина Петровна, присела на корточки и развязала узел.
Из коробки на неё смотрела маленькая серая мордочка с огромными жёлтыми глазами. Котёнок не мяукал, не вырывался — просто смотрел с таким достоинством, словно это он пришёл проверять, достойна ли хозяйка его общества, а не наоборот.
— Ну и куда мне тебя, — пробурчала Галина Петровна, хотя уже тянула руки к коробке.
Соседка Люда, повстречавшаяся на лестнице, всплеснула руками.
— Галь, ты что, кошку завела? Ты же всегда говорила, что не хочешь!
— Не завела, а подобрала. Разница есть.
— Ну-ну, — Люда хитро прищурилась, — через месяц не надышишься на неё, помяни моё слово.
Галина Петровна фыркнула, но промолчала. Котёнка она назвала Евклидом — в честь великого математика, для порядка и строгости. Правда, характером Евклид строгость не оправдал совершенно: оказался котом ласковым, игривым и донельзя любопытным.
Он рос быстро. К весне превратился в крупного серого красавца с роскошными усами и манерой входить в комнату так, будто это он тут хозяин, а Галина Петровна — дорогая, но временная гостья.
Дочь Ирина, приехавшая на майские праздники, уставилась на кота с нескрываемым изумлением.
— Мам, откуда это чудо?
— Подбросили осенью, — коротко ответила Галина Петровна, подкладывая дочери салат.
— И ты оставила?
— Не выбрасывать же было.
Ирина засмеялась, почесала Евклида за ухом. Кот закрыл глаза и зарокотал, как небольшой трактор.
— Ты его обожаешь, мам, я же вижу.
— Ничего я не обожаю. Просто живём вместе.
Жизнь и правда наладилась как-то незаметно. После выхода на пенсию квартира казалась Галине Петровне оглушительно тихой — муж умер три года назад, дочь жила в другом городе, и эта тишина порой давила так, что не знала, куда себя деть. А с Евклидом тишина стала другой — живой, тёплой, наполненной мурлыканьем и мягким топотом лап.
Она разговаривала с ним. Сначала стеснялась самой себя, а потом махнула рукой.
— Евклид, я сегодня Нине Васильевне позвонила, а она, представляешь, опять жалуется на давление. А сама небось опять солила всё подряд.
Кот сидел на подоконнике и слушал с видом умудрённого жизнью советника.
— Вот и я думаю, что сама виновата, — продолжала Галина Петровна, помешивая суп.
Так они и беседовали каждый день.
Странность случилась в начале июня. Галина Петровна сидела с книгой на диване, Евклид дремал рядом, уткнувшись носом в её колено. Вдруг кот поднял голову, резко развернулся и уставился в угол комнаты, где стоял старый буфет. Уставился — и замер. Ни шевеления, ни звука. Только уши чуть подались вперёд.
Галина Петровна опустила книгу и посмотрела туда же. Ничего. Угол как угол, буфет как буфет, на полке фарфоровая супница, рядом рамка с фотографией мужа.
— Евклид, ты чего?
Кот не отреагировал. Сидел как изваяние, и жёлтые глаза не моргали. Галине Петровне стало не по себе — не то чтобы страшно, но как-то неуютно. Она встала, подошла к буфету, заглянула за него — пусто, только пыль в углу, которую давно надо было вытереть.
— Ну и что ты там нашёл, умник?
Евклид наконец моргнул, зевнул с таким видом, словно ничего не было, потянулся и улёгся обратно.
Галина Петровна вернулась к книге, но читать уже не могла. Мысли всё равно возвращались к этому взгляду — неподвижному, пристальному, направленному в пустоту.
Назавтра она позвонила Ирине.
— Ир, скажи мне, отчего кошки смотрят в одну точку? Вот стоит и смотрит на пустое место, минутами.
В трубке послышался смех.
— Мам, ну это все кошки так делают. Говорят, они видят то, чего мы не видим.
— Что значит — «то, чего мы не видим»? — строго переспросила Галина Петровна. — Это ненаучно.
— Ну, духов там, потусторонний мир. Есть такая примета.
— Ира, прекрати. Я тебя серьёзно спрашиваю.
— Мам, я тоже серьёзно. Погугли, там целые статьи написаны.
Галина Петровна не стала гуглить из принципа. Вместо этого позвонила соседке Люде, у которой жили сразу две кошки и которая была в курсе всего на свете.
— Люда, ты замечала, что твои иногда в одну точку смотрят?
— А то! — Люда была явно рада разговору. — Моя Муська вчера вот так же полчаса просидела, на стену смотрела. Я уж думала, мышь завелась.
— И что?
— Ничего. Посмотрела и ушла. Говорят, они ультразвук слышат, вот и реагируют. Трубы гудят, соседи сверлят что-то — а мы не слышим, а они слышат.
— Это более правдоподобно, — немного успокоилась Галина Петровна.
— Ну, а ещё говорят — покойников чувствуют, — добавила Люда с удовольствием.
— Люда!
— Да я не пугаю тебя, Галь, это народная примета просто. Ничего плохого, наоборот — говорят, это к добру. Значит, присматривают за тобой твои.
Галина Петровна попрощалась и положила трубку. Сидела за столом, смотрела на фотографию мужа на буфете. Семён Андреевич смотрел с неё молодым — лет сорока, в светлой рубашке, чуть щурится от солнца. Снимок сделали на даче, давным-давно, она и не вспомнит уже, в каком году.
— Ерунда всё это, — сказала она вслух — не то Евклиду, не то себе.
Но как-то так получилось, что в тот вечер она достала старый альбом, которого не открывала уже бог знает сколько, и просидела с ним до полуночи. Евклид лежал у неё на коленях и мурлыкал ровно и тихо, пока она перелистывала страницы.
Потом эти странные созерцания повторялись. То Евклид смотрел на угол в коридоре, то на середину кухни, то на закрытую дверь спальни — подолгу, не шевелясь, с этим своим внимательным и спокойным взглядом. Ни разу он не выглядел напуганным, не шипел, не выгибал спину. Просто смотрел, как смотрит человек на что-то привычное и знакомое.
Галина Петровна в конце концов решила разобраться как следует и поехала в библиотеку — за книгами по биологии и поведению кошек. Библиотекарша Тамара Фёдоровна, дама примерно её возраста, встретила запрос с пониманием.
— У самой кот, — призналась она, подбирая нужные издания. — Тоже иногда сидит вот так, смотрит. Я уже привыкла.
— И вы не находили объяснения?
— Находила, — Тамара Фёдоровна перегнулась через стойку и заговорила тише, словно делилась секретом. — Я вам скажу одно: они гораздо тоньше нас устроены. Слух у кошки — вы представьте — в пять раз острее нашего. Они слышат, как мыши бегают в стенах за два этажа. Движение воздуха чувствуют усами. Видят в почти полной темноте. Для них мир — это совсем другой мир, не такой, как у нас.
— То есть они реагируют на что-то вполне реальное, просто недоступное нашим чувствам, — кивнула Галина Петровна. — Это я могу принять.
— Именно. А народ это в мистику переводит, потому что объяснить не умеет. Но вы же математик, вы понимаете.
Галина Петровна взяла три книги, поблагодарила и ушла довольная. Читала два вечера подряд, делала пометки в блокноте — старая учительская привычка. Выяснила про слух, про вибриссы, про периферическое зрение, про то, что кошки улавливают инфразвук — колебания, которые предшествуют землетрясениям и грозам. Картина складывалась стройная и понятная.
— Вот видишь, — сказала она Евклиду, закрывая блокнот. — Никакой мистики. Ты просто слышишь то, что я не слышу.
Кот сидел напротив и смотрел на неё с тем же невозмутимым достоинством.
— Хотя, — добавила она, помолчав, — кто тебя знает.
Ирина приехала в августе с мужем и внучкой Машей. Маша было шесть лет, и Евклид покорил её немедленно и бесповоротно. Она ходила за ним хвостом, предлагала ему кусочки печенья и рассказывала что-то на ухо. Кот принимал всё это с царским терпением.
Однажды вечером, когда взрослые пили чай на кухне, Маша прибежала с круглыми глазами.
— Бабуль, Евклид опять смотрит!
— Куда смотрит?
— Вон туда, в угол. И не шевелится совсем. Он что, заснул с открытыми глазами?
Галина Петровна пошла в комнату. Евклид сидел посреди ковра и смотрел на кресло у окна — то самое, в котором обычно сидел Семён Андреевич. Читал там газеты по воскресеньям, дремал после обеда, смотрел в окно на тополь во дворе.
— Кто там, Евклид? — тихо спросила Маша, подойдя и взяв бабушку за руку.
— Никого там нет, Машенька, — ответила Галина Петровна. И тут же, совершенно неожиданно для себя самой, добавила: — Наверное, дедушка зашёл проведать.
Маша восприняла это совершенно спокойно, как само собой разумеющееся.
— А, — кивнула она, — ну тогда понятно.
Ирина, стоявшая в дверях, переглянулась с мужем. Потом подошла к матери и обняла её сзади.
— Мам, ты как?
— Хорошо, — сказала Галина Петровна. — Правда, хорошо.
Евклид к тому времени уже встал, потянулся, прошёл к своей миске. Минута прошла, ничего не изменилось, жизнь текла дальше.
Той ночью Галина Петровна долго лежала и смотрела в потолок. Евклид устроился у неё под боком, тяжёлый и тёплый, и ровно дышал. За окном стрекотали кузнечики, изредка проезжала машина.
Она думала о том, что, наверное, правы оба — и наука, и народная примета. Кошка и правда слышит больше, чем человек. И чувствует больше. И, может быть, это самое «больше» как раз и включает в себя то, что мы привыкли называть необъяснимым, а на самом деле просто не научились объяснять. Граница между тем и другим, возможно, не такая твёрдая, как казалось всю жизнь.
«Вот бы Семён послушал, — подумала она с улыбкой. — Вот бы поспорили.»
Муж любил такие разговоры — про границы познания, про то, что наука знает и чего ещё не знает. Ещё любил крепкий чай вечером, и тополь во дворе, и дремать в своём кресле у окна.
Евклид тихонько мурлыкал.
— Спасибо тебе, — сказала ему Галина Петровна в темноту.
За что именно — она не уточнила. Но кот, кажется, понял.