Знаете, я долго не мог понять, почему мой пёс Буян каждый раз, когда я беру поводок, ведёт себя так, будто выиграл в лотерею. Причём, заметьте, не просто выиграл, а сорвал главный джекпот. Вот стоит только потянуться к вешалке — и всё. Началось.
Буян у нас — метис непонятного происхождения. Судя по ушам, там намешано что-то лохматое и явно очень эмоциональное. Уши у него живут отдельной жизнью. Когда он доволен — они торчат в разные стороны, как антенны старого телевизора. Когда расстроен — свисают так скорбно, что хочется самому расстроиться.
Так вот. Стоит мне только чуть скрипнуть дверцей шкафа, где висят куртки, как из соседней комнаты раздаётся характерный топот. Буян несётся в прихожую с такой скоростью, будто за ним гонится вся свора кошек нашего двора. На повороте он обычно не вписывается в коридор и врезается в стену. Потирает нос об неё, секунду смотрит с укором — и снова мчится. Ничто не остановит.
— Буян, я просто за курткой, — говорю я ему. — Холодно. Буду сидеть дома.
Он не верит. Он никогда не верит. Сидит и смотрит на меня с таким выражением, что становится неловко. Как на допросе.
Жена моя, Тамара, давно научилась использовать это в своих целях.
— Сходи в магазин, — говорит она из кухни.
— Некогда, — отвечаю я из кресла с газетой.
— Буян, — говорит она тогда, — гулять!
Всё. Я уже в куртке и с поводком. Деваться некуда, потому что Буян стоит передо мной на задних лапах, передними упирается в грудь и смотрит в глаза. У него в этот момент такой взгляд, что отказать физически невозможно. Как ребёнку отказать в мороженом, когда у него уже глаза на мокром месте.
Тамара выходит из кухни с видом полководца, одержавшего победу без единого выстрела.
— Молоко не забудь, — говорит она.
Хотите — верьте, хотите — нет, но именно на этих прогулках я, кажется, и начал понимать, в чём дело. Почему собаки так реагируют. Почему для них это не просто выйти на улицу.
Стоило нам только выйти за дверь подъезда, как Буян превращался в другое существо. Не то чтобы дома он был вялым или грустным — нет. Но здесь, на улице, он вдруг становился живым в каком-то совершенно другом смысле. Нос его начинал работать с такой интенсивностью, что, казалось, сейчас отвалится. Он водил им над каждой травинкой, каждым столбиком, каждой трещиной в асфальте так серьёзно и сосредоточенно, как опытный следователь осматривает место преступления.
Я как-то спросил у ветеринара нашего, Сергея Павловича, мужика немолодого, но очень толкового, — что это вообще происходит? Почему собака нюхает один столбик по три минуты?
Он посмотрел на меня поверх очков и сказал:
— А вы газеты читаете?
— Ну, иногда, — говорю.
— Вот и он читает. Только свои.
Я тогда посмеялся. А потом думаю — а ведь правда. Для Буяна каждый поход на улицу — это как свежий выпуск новостей. Кто тут был, куда пошёл, что съел, чего испугался. Целая история, написанная на асфальте и траве языком, который нам не дано понять. И он читает её с таким интересом, что оторвать невозможно.
— Буян, ну хватит уже, — говорю я ему у какого-то куста, где он завис минут на пять. — Там уже ничего нового нет, поверь.
Он поднимает на меня глаза. В них — лёгкое снисхождение. Мол, ты ничего не понимаешь, человек. И снова в куст.
Соседка наша, Валентина Ильинична, тоже выгуливает собаку. У неё такса по имени Персик. Маленький, рыжий, с видом большого начальника. Буян его побаивается, хотя раза в четыре больше. Что-то в этом Персике есть такое... властное.
Мы с Валентиной Ильиничной часто пересекаемся у лавочки у старого тополя. Она женщина общительная, лет, наверное, семидесяти, но бодрая и острая на язык.
— Смотри на них, — говорит она мне однажды, пока Буян и Персик заняты взаимным обнюхиванием. — Вот скажи мне, у тебя на работе так встречают?
— В каком смысле? — спрашиваю.
— Ну вот ты приходишь утром в свой офис. Тебя кто-нибудь так встречает? С восторгом, с радостью, как будто ты — самое лучшее, что случилось с этим днём?
Я подумал.
— Нет, — говорю. — Обычно молча кивают. Если вообще замечают.
— Вот! — говорит она с торжеством. — А собака каждый раз, как ты возвращаешься домой — хоть через пять минут, хоть через пять часов — встречает тебя, как будто не видела год. И когда ты берёшь поводок — счастлива так, что аж трясётся. Потому что ты для неё — и есть главное событие жизни. И прогулка — не просто прогулка. Это время с тобой. Понимаешь?
Я понял. И, честно сказать, мне стало немного стыдно. Потому что сколько раз я брал поводок с видом человека, которого оторвали от важного дела? Сколько раз торопил его, дёргал, бурчал, что холодно и вообще некогда? А он всё равно радовался. Всё равно бежал рядом, высунув язык, и смотрел на меня так, будто я делаю ему величайшее одолжение в мире, просто выйдя с ним на улицу.
Был один случай, который я вспоминаю до сих пор.
Болел я тогда здорово — грипп, температура, вообще не до жизни. Лежу пластом, Тамара на работе. И Буян весь день ходит вокруг дивана, вздыхает, укладывается рядом, потом снова встаёт, снова вздыхает. Поводок не просит, не скулит, понимает — что-то не так с хозяином. Но ближе к вечеру, смотрю, потихоньку подходит к вешалке. Садится рядом. Молчит. Просто смотрит на поводок и на меня. Потом снова на поводок.
— Буян, — говорю ему, — мне плохо.
Он вздыхает. Тяжело так, по-человечески. И ложится на коврик у двери. Ждёт.
Я полежал ещё минут двадцать, потом встал, намотал шарф, натянул шапку и поплёлся с ним во двор. Прошли мы тогда совсем немного — вокруг дома, и всё. Но Буян бежал рядом так аккуратно, так тихо, без обычного своего безумия и дёрганья. Как будто понимал, что сегодня надо бережнее. И когда мы вернулись домой, он лёг у дивана и больше уже не вздыхал.
Тамара пришла вечером, увидела нас обоих — меня с красным носом, его у дивана — и говорит:
— Выходили?
— Да, — говорю.
— Кто из вас виноват? — спрашивает она с улыбкой.
— Он, — говорю.
— Он, — соглашается она. — Но ты пошёл.
Вот именно. Я пошёл. И ещё ни разу в жизни, заметьте, не пожалел о прогулке, на которую не хотел идти изначально. Это одна из тех вещей, которые Буян мне дал — умение выходить на улицу, даже когда не хочется. И обнаруживать, что на улице, оказывается, хорошо.
Осенью особенно. Вот когда листья уже все облетели, и деревья стоят голые, и небо такое серое, тяжёлое — казалось бы, ну что тут хорошего? А выйдешь с ним, и он несётся через лужи с таким восторгом, что начинаешь смотреть на эти лужи иначе. И на голые деревья. И на серое небо.
Однажды я попытался объяснить это своему приятелю Вовке. Он человек городской, никогда собак не держал, считает их обузой.
— Ты каждый день по два раза в любую погоду — это ж каторга, — говорит он мне за чаем.
— Ну, — говорю, — смотря как смотреть.
— Да как ни смотри, — говорит он. — Зима, мороз, шесть утра, а ты тащишься во двор. Где тут радость?
— Ну, — говорю я, — вот смотри. Шесть утра, мороз. Тихо. Все спят ещё. Снег, может, выпал за ночь, свежий, нетронутый. И он вот так бежит через этот снег, и уши летят, и хвост — флагом. И смотрит на тебя. И ты понимаешь, что это лучшее, что с тобой сегодня случится.
Вовка помолчал.
— Ладно, — говорит. — Может, я ничего не понимаю.
Может, и правда не понимает. Это нужно прожить, а не услышать.
Сергей Павлович, ветеринар наш, как-то сказал мне ещё одну вещь, которую я запомнил. Говорит:
— Знаете, почему собаки так радуются прогулке? Не только потому что запахи, не только потому что движение. Они радуются потому, что для них нет разницы между вчера и завтра. Есть только сейчас. И сейчас — это поводок, и хозяин, и улица. И это всё, что нужно. Вот и вся философия.
Я потом долго думал об этом. Мы ведь как устроены? Идём гулять и думаем о том, что не сделали вчера, что надо сделать завтра, как ответить на то письмо, где взять денег на то, куда поехать на это. И так идём — мимо всего. А он идёт — и он здесь. Весь, целиком, без остатка.
Не знаю, завидовать этому или учиться. Наверное, и то и другое.
Буяну сейчас уже девять лет. Для его размера — возраст приличный. Бегает он уже не так, как раньше, и на повороте в коридоре притормаживает. Уши всё равно торчат в стороны при виде поводка, но взлетает он с места чуть медленнее. Я смотрю на это и думаю — вот же. Ничего у него не изменилось. Девять лет, тысячи прогулок, а каждый раз — как первый. Каждый раз — праздник.
Иногда вечером, когда мы возвращаемся домой и он долго устраивается на своей подстилке, вздыхает, укладывает морду на лапы и смотрит на меня — я думаю, что это, наверное, и есть счастье. Такое, простое до неприличия. Вышел. Побегал. Понюхал всё, что надо. Вернулся к своим. И всё хорошо.
Тамара говорит, что я с возрастом стал сентиментальным. Может, и так. Но я думаю, что это не сентиментальность, а просто понимание. Которое приходит, когда каждый день выходишь на улицу с существом, для которого этот выход — лучшее, что есть в жизни.
Попробуйте как-нибудь посмотреть на собаку в момент, когда вы берёте поводок. Не мельком, а по-настоящему. Вот эти глаза, эти уши, этот хвост, который не помещается в пространстве — это же не просто радость от прогулки. Это вера в то, что прямо сейчас начнётся что-то хорошее. И эта вера — она каждый раз оправдывается. Потому что вы выходите. Потому что вы рядом. И для них этого достаточно.
Честно говоря, нам бы всем так уметь.