Дверь не распахнулась, она вылетела с треском и грохотом, сорванная из петель страшным ударом. Щепки брызнули во все стороны. Короткий, сдавленный вскрик матери оборвался в ту же секунду, как начался. Еще мгновение назад в доме пахло сливовым вареньем и тихим теплом августовского вечера 1978 года. И вот, уже в это тепло, в этот запах, в эту жизнь ворвался мрак. Четыре темных силуэта выросли в дверном проеме, заслонив собой уютное свечение лампочки на веранде.
И от этого контраста, от этого внезапного сгустка чужой враждебной тьмы внутри маленькой комнаты стало как-то особенно пронзительно страшно. Отец вскочил со стула так резко, что стул опрокинулся с грохотом. Степан Калинин, крепкий широкоплечий мужик, начальник охраны приборного завода, не привык бояться. Он кинулся вперед, и его рука уже тянулась к берданке, стоявшей у печи. Слишком медленно. Один из силуэтов скользнул навстречу. Глухой, мокрый звук удара, и отец рухнул, как подкошенный, прямо у ног Надежды.
Она видела, как мелькнула его ладонь, последнее отчаянное движение к оружию, которого она не достигла. Надежда Калинина стояла посреди комнаты в ночной сорочке, в которую переоделась не больше пяти минут назад. Ноги будто вросли в старые рассохшиеся половицы. 19 лет, и первый раз в жизни она почувствовала, как время останавливается. Не в красивом смысле, а в страшном, когда мозг отказывается принимать то, что видят глаза. Один из них шагнул вперед, в полосу света от лампы над обеденным столом, и мир перестал дышать.
Она узнала его. Алеша. Алеша Громов. Тот, кто еще прошлой весной надел ей на палец простенькое колечко у реки и сказал, что осенью они подадут заявление в ЗАГС. Тот, чье имя она выводила на полях тетрадок. Тот, кто учил ее различать грибы в лесу и смеялся, когда она путала опят с поганками. На долю секунды в груди вспыхнула безумная, совершенно невероятная надежда: он здесь, чтобы спасти их. Он увидел что-то из окна. Прибежал на помощь. Сейчас все объяснится.
Но Надежда посмотрела в его глаза, и надежда умерла, не успев родиться. В глазах не было ни страха, ни растерянности. В них была та же пустая холодная готовность, что и у тех, кто стоял у него за спиной. Он был с ними. Он привел их.
— Дочка-то у тебя ничего, — прохрипел тот, что был крупнее остальных, обходя Надежду по кругу. — Медленно, с ленивой хищной грацией сытого зверя. Кривцов. Потом она узнает его имя.
— Может, перед делом поразвлечемся?
Его ухмылка была липкой, как смола. От него разило смешанным запахом одеколона, пота и дешевой водки. Этот запах намертво отпечатается в ее памяти на долгие годы. Они начали подходить ближе. Мать вскрикнула, тонко, отчаянно, и тут же смолкла. Второй, Веткин, зажал ей рот своей огромной лапищей. Надежда смотрела только на Алешу. Не на них, на него. Она кричала ему глазами, беззвучно, изо всех сил. «Алеша, пожалуйста, нет, останови их, скажи им, пожалуйста»! Она искала в нем хоть что-то от того парня, которого любила, хоть тень, хоть искру. А он просто стоял и смотрел.
А потом сделал едва заметный кивок. Позволил. В этот момент что-то внутри нее погасло. Ее сознание будто вышло из тела, поднялось куда-то под потолок и стало смотреть оттуда, отстраненно, будто на чужое кино, грязное и страшное. Она помнит все, но без боли. Боль пришла потом, много позже. Тогда было только оцепенение, запах водки и пота, грубые руки, рвущие тонкую ткань ночной сорочки, смешки за спиной, скрип половиц, тех самых, по которым она бегала босиком в детстве.
Она помнит, как смотрела на старую трещину на потолке. Она была похожа на реку. И Надежда считала мух, бившихся о раскаленную лампочку. Одна, две, три. Они были живые, а она нет.
Когда они закончили, она лежала на полу, и единственным желанием было умереть прямо здесь, не вставая, не открывая глаз. Тело было здесь, на грязном холодном полу, а сама она где-то далеко, в звенящей пустоте, откуда не хотелось возвращаться.
И тогда она услышала голос отца. Степан Калинин лежал связанным, лицо разбито, но смотрел на них с такой концентрированной, выжигающей ненавистью, что, казалось, один этот взгляд мог сжечь их дотла. Голос был хриплым, через кровь и боль, но твердым.
— Я знаю про серебро, Зуев.
Из тени шагнул четвертый, участковый Иван Зуев, которого в поселке знали как тихого, исполнительного милиционера и хорошего соседа.
— Я нашел твою звезду у забора. Я все расскажу. Вас посадят всех.
Вот оно. Вот причина. Неделю назад на приборном заводе, где Степан Калинин служил начальником охраны, случилась кража. Дерзкая, хладнокровная. Ночью из запечатанного цеха исчезли два серебряных слитка, предназначенных для секретного оборонного заказа. Двое сторожей были убиты. Отец начал собственное расследование, обходил периметр, проверял каждый метр забора, и два дня назад в высокой траве у дальнего угла нашел небольшой металлический кулон в форме пятиконечной звезды с зачерненным центром.
Такие носила местная уличная компания, сросшаяся еще с юности: Кривцов, Веткин, Громов и Зуев. Последний, хоть и надел форму, старых связей не рвал. Отец пошел к Зуеву по-соседски, по доверию. Думал, тот поможет, разберется по-тихому. А тот в тот же день рассказал своим. И они пришли убрать свидетеля. Убрать всю семью.
— Что ж, Степан, — произнес Зуев из темноты, голосом ровным и холодным, будто зачитывал приговор. — Жаль. Хороший ты был мужик. Но язык у тебя слишком длинный.
Алеша подошел к стене, снял с ковра охотничий карабин, тот самый, из которого сам же учил Надежду стрелять. Взял его двумя руками, передал Веткину. Первый выстрел грохнул так, что у Надежды заложило уши. В маленьком деревянном доме этот звук был оглушительным, почти физическим. Она не закрывала глаза, она смотрела. Второй выстрел. Она впитывала в себя каждую деталь, запах пороха и то, как мать обмякла на стуле, как в глазах отца погасла жизнь. Не сразу, не вдруг, а медленно, как гаснет свеча на сквозняке.
Они убили ее родителей в ту ночь. Но саму Надежду убил Алеша. Своим молчанием, своим кивком. Они ушли так же, как пришли, быстро, деловито. Бросили карабин во дворе, как ненужную вещь. А Надежда осталась одна в тишине, которую нарушало только капанье воды из кухонного крана. Кап. Кап. Кап, словно кто-то методично отсчитывал секунды ее новой, пустой, сломанной жизни.
Она не помнит, сколько времени пролежала на полу. Время перестало существовать. В какой-то момент тело встало само, деревянное, чужое. Она вышла во двор. Ночной воздух пах яблоками из соседского сада и порохом. Она подняла карабин. Он был еще теплым, тяжелым, настоящим. И она просто стояла с ним, держала его в руках, пока синие и красные вспышки не начали рвать темноту летней ночи.
В кабинете следователя пахло дешевым табаком и безысходностью. Следователь, коллега Зуева по отделению, задавал вопросы усталым, равнодушным голосом человека, которому уже заранее известны все ответы. Он смотрел на нее так, как смотрит на пустое место, на грязную, растрепанную девчонку в разорванной ночной сорочке с ружьем в руках.
— Надежда, зачем ты это сделала? С женихом поссорилась?
Эта фраза, такая обыденная, такая тупая, такая чудовищно несправедливая, пробила броню оцепенения. Тишина, застывшая внутри нее, взорвалась. Надежда закричала. Не по-человечески, а так, как кричит зверь, которому капканом раздробила лапу. Она металась по кабинету, опрокидывала стулья, умоляла, требовала, кричала имена. Кривцов, Веткин, Громов, Зуев. Кричала про серебро, про звезду-кулон, про кивок Алеши, про два выстрела в маленьком доме. Они смотрели на сумасшедшую. Следователь потер виски, вздохнул и кивнул двум санитарам, которые уже ждали за дверью. Зуев позаботился заблаговременно.
Реактивный психоз, написали в бумагах. Удобно, просто. Окончательно. Закрытая психиатрическая больница под Суздалем. Это было не место, где лечат. Это было место, где стирают. Надежду везли в машине с решетками на окнах. Мимо плыли картины прошлой жизни. Вот река, где они с Алешей сидели на берегу. Вот школа. Вот хлебный магазин, куда она бегала с авоськой. А потом Краснокаменск кончился, и по обе стороны дороги потянулась серая, бесконечная стена с колючей проволокой поверху. Тяжелые железные ворота со скрежетом закрылись за ней. Все.
Первый день был адом. В приемном покое ее разделит догола, равнодушно, деловито, как вещь. Одежду сунули в мешок. Взамен выдали застиранную бесформенную больничную робу, пропитанную хлоркой и запахом чужих тел. Санитарка, пожилая грузная женщина с мертвыми глазами, взяла машинку и обрила Надежде голову.
— От вшей, — бросила она, не глядя на нее.
Надежда смотрела, как ее волосы, темные, густые, которые Алеша любил перебирать пальцами, падают на грязный кафельный пол. Первая часть ее, которую у нее отняли. Палата. Двенадцать коек вплотную друг к другу. Тусклый свет лампочки под потолком с закрытой металлической сеткой. Запах мочи, несвежих тел, лекарств. Женщины разные, но одинаково сломленные. Некоторые лежали пластами, уставившись в потолок. Другие раскачивались, что-то бормоча себе под нос. В дальнем углу старушка тихо и безостановочно плакала. Тихо, как плачут те, кто давно уже не ждет, что кто-нибудь услышит.
Ночью Надежда не спала. Слушала эту симфонию безнадежности. Всхлипы, бормотания, внезапные ночные крики, равномерные шаги дежурной медсестры в коридоре. Утром серая склизкая каша в алюминиевой миске, никаких ножей и вилок. Потом процедурный кабинет, длинная очередь и укол, от которого голова становилась ватной, а мысли — вязкими, как кисель. Это был их главный инструмент — не лечить, а усмирять. Превращать людей в послушных безвольных существ, которые не могут ни бунтовать, ни внятно думать, ни вспомнить, кем были раньше.
Первые недели Надежда боролась. Отказывалась от еды, выплевывала таблетки, когда никто не смотрел, кричала врачу на обходе:
— Я не сумасшедшая! Меня подставили! Выслушайте меня!
Врач снисходительно улыбался, что-то записывал в историю болезни и говорил медсестре:
— Увеличьте дозу аминазина.
После этого ее привязывали к кровати. Мягкими, но крепкими вязками на запястьях и лодыжках. Она лежала так часами, иногда целыми сутками, глядя в потолок, пока мир не превращался в одно мутное, размытое пятно. Перелом наступил через месяц. Ее только что отвязали после очередного бунта. Она лежала на койке, слабая, разбитая, опустошенная. К ней подошла та самая старушка, которая плакала в первую ночь. Звали ее Елизавета Павловна. Она провела здесь уже 20 лет.
Она присела на край койки, взяла руку Надежды своей сухой птичьей лапкой и зашептала, тихо, почти беззвучно:
— Глупенькая ты! Думаешь, ты с ними воюешь? Ты с собой воюешь? Им плевать. У них время, а у тебя его нет. Хочешь выйти отсюда?
Надежда молча кивнула.
— Тогда умри, — сказала старушка. — Умри для них. Стань тихой. Ешь их кашу. Принимай их лекарства. Улыбайся врачу. Вяжи их дурацкие салфетки на кружки. Стань призраком. Только призраки умеют ходить сквозь стены. А будешь кричать — сломают. Иглы, электрошок — они умеют. Умри сейчас, чтобы родиться потом. Там. За воротами.
В ту ночь Надежда долго стояла у окна. В мутном стекле отражалась бритоголовая, исхудавшая девушка с горящими глазами. Она смотрела на это отражение долго, на эту Надежду, которая кричала и боролась и умирала прямо здесь, в четырех стенах. И поняла, что Елизавета Павловна права. Эта Надежда отсюда не выйдет никогда. И она убила ее. Прямо там, у окна, тихо, без свидетелей.
Она похоронила свою боль так глубоко, что сама, казалось, забыла, где ее зарыла. Похоронила гнев. Похоронила любовь. Похоронила все, что еще шевелилось живым. На следующее утро она была другим человеком. Покорно съела кашу. Первой протянула руку за таблеткой. Улыбнулась врачу. Тихо, благодарно. И сказала, что чувствует себя значительно лучше. Врач одобрительно кивнул и написал что-то в карте. Так началось ее долгое, десятилетнее путешествие. Идеальная пациентка, тихая, послушная, незаметная.
Но внутри, внутри она не была пустой. Там, на пепелище ее прежней жизни, начал расти кристалл. Чистый, холодный, невероятно острый кристалл ненависти. Он не сжигал ее, он питал ее, давал смысл каждому утру. Каждый укол аминазина, каждая ложка безвкусной каши, каждая унизительная процедура — все это было только топливом для него, только способом дожить до следующего дня. Она не просто ждала, она готовилась. Наблюдала, запоминала. Слушала разговоры санитарок в коридоре, читала все, что попадалось под руку. Старые медицинские справочники из больничной библиотеки. Изучала действия лекарств и ядов, психологию страха, человеческие слабости. Она становилась спокойнее, острее, точнее, как клинок, который точат годами.
***
Десять лет. Три тысячи шестьсот пятьдесят два дня. Каждый из этих дней она засыпала и просыпалась с одними и теми же четырьмя лицами перед закрытыми глазами. Кривцов, Веткин, Зуев и Алеша Громов. Тот, кого она любила. Тот, чей кивок был страшнее любого удара. Это был не вопрос мести. Это был вопрос справедливости, которую у нее отняли. И она знала точно. Придет день, она вернет ее сама.
В день освобождения та же санитарка с мертвыми глазами молча сунула ей в руки узелок со старой одеждой и бумажку со штампом. Бросила, не глядя:
— Свободна, Калинина!
Надежда не сказала ни слова. Просто кивнула. Тяжелые ворота разошлись со скрежетом. Медленно, нехотя, будто даже железо не хотело выпускать ее наружу. Она сделала первый шаг. Мир оглушил ее. После десяти лет больничной тишины, шарканья тапочек, приглушенного бормотания, редких ночных криков, звуки улицы обрушились лавиной. Грохот проезжающего грузовика, визг тормозов, незнакомая музыка из ларька с яркой вывеской, обрывки чужих разговоров, быстрые, какие-то суетливые. Солнце ударило по глазам, заставив зажмуриться. Воздух. Он пах не хлоркой и отчаянием, а бензином, пылью и чем-то сладким. Свободой.
Надежда стояла на обочине в старом выцветшем платье, которое теперь было ей велико. За десять лет она высохла, ужалась, истончилась. И чувствовала себя пришельцем, вынырнувшим со дна. Мир изменился. За эти годы страна умерла и родилась заново, шумным, растерянным, рыночным мутантом эпохи перестройки. Люди одевались иначе, говорили иначе, двигались иначе, быстро, нервно, с голодными глазами. Они произносили слова, которых Надежда не знала. Кооператив, ваучер, коммерс. Время здесь снаружи неслось, сметая все на своем пути. В больнице оно застыло. Здесь нет.
В Тулу Надежда приехала с одной целью — быть близко к Краснокаменску для вылазок, для разведки, для дела, и достаточно далеко, чтобы никто не узнал. На жалкие подъемные, выданные при выписке, она сняла угол за шкафом в большой прокуренной коммуналке на окраине. Не комнату — угол. Это было идеальное место. Десятки людей, живущих как пауки в банке, слишком поглощенных собственным выживанием, чтобы замечать тихую, незаметную соседку. Она устроилась дворником соседнего ЖЭКа.
Ранний подъем, метла, лопата. Никто не смотрит на дворника. Ты — часть пейзажа. Серое пятно, которое убирает чужой мусор. Ты все видишь, все слышишь, но для всех ты — пустое место. Идеальное прикрытие. Там она его и встретила.
Он жил в той же коммуналке, в крохотной комнатке-пенале напротив кухни. Сережа, на семь или восемь лет моложе её, хотя из-за вечно испуганного взгляда и сутулости казался подростком. Тихий, забитый, с глазами побитой собаки. Работал грузчиком на продуктовом складе, возвращался поздно вечером, измотанный, молчаливый. Другие соседи, здоровые наглые мужики, постоянно шпыняли его, отбирали еду, заставляли убирать за собой на общей кухне. А он только молча сносил, вжимая голову в плечи. Надежда не лезла к нему, он к ней. Они просто иногда молча пересекались у плиты.
Однажды она сварила кастрюлю картошки и, когда на кухне никого не было, поставила тарелку у его двери. Просто так, без объяснений. На следующий день у ее двери стояла одна чуть помятая шоколадка. Так началось их молчаливое, осторожное общение. А потом он услышал, как она кричит во сне. В больнице она научила себя не кричать. Это была одна из первых вещей, которым ее научила Елизавета Павловна. Но здесь, на свободе, кошмары той августовской ночи вернулись с новой силой.
Она проснулась от того, что кто-то тряс ее за плечо. Сережа стоял над ней в полумраке комнаты, бледный.
— Вам плохо? — прошептал он. — Вы звали кого-то? Алеша, кажется.
При звуке этого имени Надежду будто парализовало. Сережа увидел ужас на ее лице и не ушел. Принес табуретку, сел в углу и просто сидел рядом до рассвета, пока дрожь в ее руках не затихла. Не задал ни одного вопроса. И этим купил ее навсегда.
Она рассказывала ему свою историю не сразу. Неделями по маленьким отравленным кусочкам. Поздними вечерами на прокуренной скрипучей кухне, под тусклым светом одинокой лампочки, она доставала из себя все это. Запах сливового варенья и взорванная дверь, лицо Алеши в полосе света, его кивок, выстрелы, десять лет за серыми стенами. Она вываливала на него всю эту черную, гнилую правду, каждый раз ожидая, что он испугается, сбежит, посмотрит на нее, как на сумасшедшую. Он слушал. С каждым ее словом в его тихих глазах что-то сгущалось. Темное, холодное, тяжелое. Когда она закончила, он долго молчал, глядя в одну точку. Потом поднял на нее взгляд и произнес одну фразу. Спокойно. Без пафоса. Как констатацию факта.
— Они все должны умереть. Я вам помогу.
Он не испугался. Он поверил. Он стал ее руками. Ее тенью. Единственным союзником. Ее оружием. Охота началась...
***
Первым в списке стоял Алеша Громов, потому что это был долг особого рода. За десять лет он поднялся. Стал успешным кооператором. Открыл в Краснокаменске кафе «Березка» и небольшой продуктовый ларек. Купил вишневые «Жигули», обзавелся золотой печаткой и привычкой смотреть на людей сверху вниз. Думал, прошлое похоронено. Думал, та ночь осталась в том веке. Но Надежда не забыла.
Этап разведки занял несколько недель. Раз в неделю ранним утренним автобусом они ехали в Краснокаменск. Возвращаться туда было физически больно. Каждый угол кричал воспоминаниями. Вот аптека, где отец покупал маме лекарства от сердца. Вот парк, где они с Алешей сидели на скамейке поздними вечерами. Надежда заставляла себя смотреть на все это холодными, отстраненными глазами. Боль — это роскошь. Она давно не могла себе ее позволить.
Они сидели в кафе «Березка». Шумная, пропитанная запахом дешевой еды и папиросного дыма. Заказывали одну чашку самого дешевого чая на двоих и часами сидели в самом дальнем углу. Оттуда Надежда смотрела на него. Алеша растолстел, обрюзг, носил дорогой, но плохо сшитый костюм. Громко смеялся, хлопал по спинам нужных людей, покрикивал на официанток. Однажды он прошел мимо их столика, бросил на Надежду равнодушно брезгливый взгляд, каким смотрят на пыль, и пошел дальше. Он не узнал ее. Десять лет в психиатрической больнице и работа в мороз сделали свое дело. Она была для него просто серой тенью, частью пейзажа. Это было идеально.
Они изучали его распорядок. В кафе он появлялся к девяти утра. В обед ел здесь же. Вечером около семи уезжал домой. Но по средам задерживался. Сам пересчитывал кассу в подсобке, уходил последним, когда улица уже была темной и пустой. Среда. Это был их день. Слабость обнаружил Сережа. Осторожно, без спешки. Познакомился с молоденькой официанткой кафе, одинокой усталой девушкой. Провожал до автобуса, слушал ее жалобы на начальника-самодура. И та раскололась. Рассказала, что Громов тяжелый диабетик, что колет себе инсулин прямо в подсобке перед закрытием, что ему нельзя ни грамма сахара, а он все равно тайком ест конфеты, а потом мучается. Диабет. Сладкое — яд.
Надежда вспомнила, как Алеша, когда они встречались, всегда приносил ей конфеты «Мишка Косолапый». Говорил, ты такая же добрая, как этот медведь. Это было так мило, так лживо, так подло. План родился мгновенно. Жестокий, изящный, личный. Подготовка заняла неделю. Купили пять коробок «Мишек». Сережа достал старый, но острый нож для шин. Несколько раз в вечерние часы приезжали к магазину, изучали задний двор. Глухой, неосвещенный тупик, заваленный пустыми ящиками и старой тарой. Идеально.
В ту среду они приехали на последнем автобусе. На улице было промозгло и сыро. Середина октября. Холодный ветер гнал по асфальту мокрые листья. Они ждали в темноте за мусорными баками. Час. Два. Наконец свет в окнах магазина погас. Через несколько минут на крыльце появился Алеша. Поежился от холода, закурил, начал возиться с ключами. Пока он возился, Сережа бесшумно скользнул к «Жигулям» и одним точным движением всадил нож в заднее колесо. Воздух зашипел. Алеша услышал, выругался, пошел смотреть, наклонился к колесу, и в этот момент они вышли из тени. Удар обрезком трубы по затылку, не сильный, только чтобы оглушить. Он мешком осел на землю.
Они подхватили его под руки и затащили в незапертую подсобку. Внутри пахло гнилой капустой, дешевым пивом и мышами. Привязали к стулу старой веревкой. Когда он очнулся и увидел ее, сначала на лице было недоумение, потом — узнавание. И вот тогда пришел настоящий, животный, первобытный ужас. Лицо стало белым, как бумага.
— Помнишь меня, Алеша? — голос Надежды в тишине подсобки звучал спокойно и отчетливо. Именно этот покой, кажется, пугал его сильнее всего. — Помнишь, как любил приносить мне «Мишку»?
Она достала из сумки первую конфету. Он все понял. Мгновенно. Полностью. Глаза забегали. Он задрожал, замычал сквозь кляп.
— Мне нельзя. Надя, прости. Я не хотел. Меня заставили. Прости. — Голос был жалким, хриплым, дрожащим.
— Тебе многое было нельзя, Алеша. Нельзя было приводить их в наш дом. Нельзя было кивать, когда они смотрели на меня. Нельзя было молча стоять и смотреть, как убивают моих родителей. Но ты все это сделал. Поэтому теперь просто съешь. За меня. За маму. За отца.
Сережа держал его голову. Надежда разломила первую пачку. Хруст фантиков в тишине показался оглушительным. Она вытащила кляп. Он немедленно начал умолять, обещать деньги, клясться. Она не слушала. Засунула ему первый кусок в рот. Он попытался выплюнуть. Она зажала нос. Ему пришлось проглотить. Потом еще кусок. И еще. Пачка за пачкой. Он давился. Хрипел. Его глаза вылезали из орбит. Он пытался вырваться, стул под ним скрипел и шатался. Надежда смотрела в его глаза и не чувствовала ничего: ни жалости, ни торжества, только холодную звенящую пустоту, ту самую, которую она научилась носить в себе за десять лет.
Он умирал долго. Когда все кончилось, они просто оставили его сидеть на стуле с размазанным по лицу шоколадом, бросили обертки на пол и тихо вышли через заднюю дверь. Молча дошли до автостанции. Молча сели на ночной автобус до Тулы. Всю дорогу Надежда смотрела в темное окно на огни, мелькавшие в ночи.
По Краснокаменску поползли слухи: кооператор Громов так нажрался в собственном магазине, что подавился конфетами. Люди посмеивались, мол, жадность до добра не доводит. Никто ничего не заподозрил. Идеально. Несколько недель они с Сережей не говорили о том, что сделали. Просто жили, как прежде. Но что-то неуловимо изменилось. В его глазах больше не было того забитого и испуганного выражения. Появилась твердость, холодная, мрачная, настоящая. На его руках теперь тоже была кровь, пусть и косвенная. Это связало их крепче любых клятв.
Следующим был Иван Зуев. Надежда знала, что это будет в сто раз сложнее. Алеша Громов был толстым и самодовольным. Зуев был волком хитрым, опасным, облеченным властью. Он дослужился до майора, занимал должность заместителя начальника районного отдела милиции. Он сам был частью той системы, которая должна была ловить убийц. Прямой подход был исключен. К нему нельзя было просто подкрасться в темном углу. Он был на чеку постоянно. Чтобы убить волка, нужно загнать его в ловушку, используя его же инстинкты.
Разведка заняла почти три месяца. Надежда ездила в Краснокаменск одна. Сережа не должен был там светиться. Она превращалась в тень. Часами сидела на автобусной остановке напротив районного отделения, закутавшись в старый платок, притворяясь дремлющей старухой. Смотрела. Запоминала. Во сколько он приезжает на служебной «Волге», во сколько уходит, кто наведывается к нему в кабинет. Она видела его несколько раз вблизи. Постарел, полысел, отрастил небольшое брюшко. Но взгляд, взгляд остался тем же, властный, оценивающий, с неизменной долей брезгливости ко всем, кто ниже его по должности.
Она следила за ним после работы и обнаружила кое-что интересное. Два-три раза в неделю его «Волга» сворачивала на тихую улочку с деревянными домами и останавливалась у двухэтажного дома с горшками герани на подоконниках. Через несколько минут на втором этаже загорался свет. Надежда ждала в темноте. Час, иногда два. Потом Зуев выходил, быстро оглядываясь, садился в машину и уезжал. В этом доме жил подполковник Некрасов, начальник Зуева. А на втором этаже, у окна с геранью, иногда появлялся женский силуэт. Тамара Некрасова, его любовница, его ахиллесова пята. Надежда все поняла. Это был ее вход, ее рычаг. Нельзя давить на Зуева напрямую. Нужно давить на его страх. А главный страх человека в его положении — это скандал. Потерять все — карьеру, погоны, семью, уважение — из-за глупой интрижки с женой собственного начальника. Пороховая бочка. И ей оставалось только поднести спичку.
Она пошла на рынок, и на все свои скудные сбережения купила реквизит: цветастую шаль с бахромой, колоду старых потрепанных карт, несколько дешевых колечек с мутными стеклами. Неделю репетировала перед треснутым зеркалом в ванной комнате. Учила себя менять голос, делать его ниже, с придыханием, с паузами в нужных местах. Учила себя смотреть не на человека, а как бы сквозь него. Отрабатывала туманные цепляющие фразы, которые звучат как откровение, а на самом деле пустышка, попадающая в любую тревогу. Она становилась гадалкой.
Первый контакт случайный. Надежда подкараулила Тамару у продуктового магазина. Просто прошла мимо, слегка задев плечом, и, обернувшись, пристально посмотрела ей в глаза.
— Тень на тебе, милая. Черная тень от человека в погонах. Берегись его.
И ушла прочь, не дожидаясь ответа. Семя брошено. Через неделю вторая встреча. Надежда сидела на скамейке в сквере и раскладывала карты. Тамара сама подошла.
— Это вы? Вы мне тогда сказали про тень.
— Карты сказали, — ответила Надежда, не поднимая глаз. — Садись, если не боишься.
Та села. Руки дрожали. Надежда бормотала заученные фразы про казенный дом, тайную любовь, темного короля и даму с червей. А потом, понизив голос до шепота, произнесла главное.
— На твоем любимом висит старый грех. Темное дело. И кто-то из того прошлого вернулся не за деньгами, а за правдой, за местью.
Тамара побледнела. Попала точно в цель. Зуев, как и любой человек с грязными руками, наверняка был дерганым, подозрительным, вздрагивающим от лишнего телефонного звонка. Она это чувствовала.
— Что делать? Как его спасти?
— Этот человек хочет встречи, — чеканила Надежда слова. — Один на один. В том месте, где вы бываете. В старом заброшенном доме. Он передал, что если твой мужчина хочет убедиться, что угроза настоящая, ты должна описать ему одну вещь. Вещь из их прошлого, которая хранится у этого человека.