Рейс задержали на пять часов. Нина узнала об этом из табло и ничего не почувствовала – ни раздражения, ни облегчения, ни вообще ничего. Просто пять часов. Просто зал ожидания. Просто пластиковое кресло у окна, за которым серело небо и изредка проплывали чужие самолёты – чьи-то другие дни, чьи-то другие жизни.
Тётка умерла вчера. Последний человек из тех, кто был старше.
Нина сидела с сумкой на коленях – обеими руками, будто сумка могла уйти, – и смотрела на табло. Потом перестала смотреть. Потом табло само по себе стало неважным.
***
Мужчина появился на соседнем ряду примерно тогда же, когда Нина только устраивалась. Она заметила его краем зрения – не потому что хотела замечать, а потому что корректор замечает всё: и опечатки в чужих текстах, и лишних людей в зале ожидания.
Ноутбук на откидном столике. Вокруг – три бумажных стакана, выстроенных ровным рядом, как будто это что-то значило. Пиджак надет поверх футболки – не то одет, не то уже разделся, застрял где-то посередине. Галстук торчал из нагрудного кармана серым хвостом.
Он работал. Или делал вид, что работает. Нина не думала об этом.
Она вообще старалась ни о чём не думать.
Правда, это плохо получалось. Мысли всё равно приходили – не большие, не страшные, а маленькие и острые, как осколки. Что надо позвонить на работу и предупредить. Что она не взяла тёмные туфли, только тёмно-синие. Что у Риммы была кофемолка, которую та купила ещё в восемьдесят седьмом, и теперь непонятно, что с ней делать. Непонятно, что вообще делать с квартирой, с вещами, с тем ощущением, которое росло в груди с вчерашнего вечера и никак не находило себе имени.
Раньше было кому позвонить. Римма брала трубку на первом гудке – всегда, в любое время суток, как будто ждала. «Ну, рассказывай», – говорила она, и это были самые правильные слова на свете. Не «что случилось», не «всё будет хорошо», а просто – рассказывай. Я слушаю. Я здесь.
Теперь Нина была самая старшая. Некому было рассказывать.
***
Мужчина закрыл ноутбук в четвёртый час ожидания. Не сохранил, судя по тому, как это произошло – просто хлопнул крышкой, как захлопывают дверь, за которой больше нечего искать. Потом посмотрел на свои три стакана. Потом посмотрел на Нину.
– Вы ничего не ели уже четыре часа, – сказал он. Не спросил. Констатировал, как цифру в отчёте.
Нина повернулась к нему. Это был мужчина лет сорока семи, с усталым лицом и с галстуком в кармане, и смотрел он на неё с таким выражением, как будто задать этот вопрос было для него сейчас самым важным делом.
– Вы считали? – спросила она.
– Я работал напротив, – сказал он. – Четыре часа. Вы не ели и не пили.
Нина подумала, что это, наверное, правда. Она на самом деле ничего не ела. Она просто не помнила, когда перестала замечать голод.
– Зачем вам это? – спросила она.
Он не отвёл взгляд. Немного помолчал – не как человек, который придумывает ответ, а как человек, который выбирает, насколько честным хочет быть.
– Я потерял работу сегодня утром, – сказал он. – Мне нужно сделать что-нибудь полезное. Я куплю кофе. Вам как?
И чего-то в этом было так точно, что Нина сказала:
– Без сахара.
Он ушёл. Нина смотрела ему вслед – плечи чуть напряжены, походка человека, который привык двигаться быстро и сейчас не знает, куда именно. Она подумала, что он тоже летит куда-то не по своей воле. Что у него тоже сегодня что-то кончилось.
Три стакана. Четыре часа. Значит, он был здесь почти с самого начала.
Нина не заметила, как переставила сумку. Не на колени – рядом, на сиденье.
***
Он вернулся через десять минут. В одной руке два стакана, в другой – что-то маленькое в прозрачном пакетике.
– Там написано «к кофе», – сказал он, кладя пакетик на подлокотник между ними. Маленькое пирожное, круглое, с орехом сверху. – Я не мог не взять.
Нина посмотрела на пирожное.
Потом у неё что-то перехватило в горле.
Не потому что пирожное. Не потому что она вдруг почувствовала голод. А потому что Римма – тётка Римма, которую вчера не стало, которой больше не было на первом гудке, – всегда говорила именно так. Про любую лишнюю вещь, которую брала в магазине. Про плитку шоколада к чаю, про открытку на витрине, про маленькую кружку с котом, которую привезла Нине пять лет назад и которая до сих пор стоит на кухне.
«Я не могла не взять», – говорила Римма, и в этом было столько радости от маленькой жизни, от маленьких вещей, которые просто существуют и радуются вместе с тобой.
Этот мужчина не знал. Он просто купил пирожное.
И это была улыбка. Первая за весь день.
– Спасибо, – сказала Нина. – Меня зовут Нина.
– Артём, – сказал он. Сел. Отпил кофе. – Вы летите на похороны?
– Да. Тётка. А вы?
– Не знаю. – Он посмотрел на свои колени. – Я купил первый подходящий билет. Наверное, чтобы просто уехать.
– Откуда?
– С работы, – сказал он. – Точнее, с того места, где она была.
Нина кивнула. Это она понимала.
Они помолчали. Не то молчание, которое надо заполнять, – другое, из тех, что бывают между людьми, у которых что-то похожее произошло в один день. Нина отпила кофе. Кофе был нормальный, аэропортовый, безликий, но горячий.
– Вы долго там работали? – спросила она.
– Двенадцать лет. – Артём посмотрел на закрытый ноутбук. – Я думал, что это навсегда. Ну, не навсегда, но – долго. А оказалось, что можно в один день просто зайти в кабинет и выйти уже без всего.
– Без всего?
– Ну. Без должности. Без пропуска. Без планов на следующий квартал.
– И что теперь?
Он пожал плечами. Не беспечно – скорее как человек, которому этот вопрос задали слишком рано.
– Не знаю ещё. Надо понять, кто я без этого всего.
Нина подумала, что это, наверное, страшно. Не сама потеря – а провал, который остаётся на месте того, чем ты был. Она сама сейчас чувствовала что-то похожее. Только форма была другая.
– Тётка была последней, кто старше меня, – сказала она. – Теперь я – старшая в семье. И я не знаю, что с этим делать.
– Это как – Артём остановился. – Как стать следующей в очереди?
– Да. Примерно так.
– Это страшно?
Нина подумала.
– Не страшно, – сказала она. – Странно. Она всегда там была. Можно было не думать о каких-то вещах, потому что она думала. А теперь некому.
– Ей было много лет?
– Семьдесят восемь. Она была хорошая. Она говорила «рассказывай» и слушала по-настоящему.
Артём кивнул. Не из вежливости – кивнул, как человек, который понял.
– Таких людей мало, – сказал он тихо.
Пирожное лежало между ними в прозрачном пакетике. Нина на него смотрела и думала, что Римма бы засмеялась. Сказала бы: «Ну вот, даже в аэропорту нашла, кто позаботится».
***
Они говорили ещё час. Не о потерях – о том, что будет после. Это само собой получилось, будто говорить о самом горе не было сил, а вот о том, что дальше, – можно.
– Вы останетесь там, куда летите? – спросил Артём. – Ну, надолго?
– Несколько дней. Надо разобрать квартиру, вещи. – Нина помолчала. – Я не знаю, как это делается. Мы с мамой делали, когда папа умер. Но мама была, мы вместе. А сейчас я одна.
– Это тяжело – одной.
– Да. Но справлюсь, наверное.
– Наверное или точно?
Нина посмотрела на него. Он спрашивал серьёзно, без той интонации, с которой обычно говорят утешительные слова, чтобы поскорее закончить неудобный разговор.
– Точно, – сказала она. – Просто не сразу понятно, как именно.
– Понятно, – сказал он. И добавил: – Я так же сегодня думал. «Справлюсь, но непонятно как».
– И что решили?
– Ничего ещё. Лечу, смотрю, что будет.
– Куда летите?
– Питер. Там давно не был. Думаю, что, может, пройдусь, посмотрю. Ничего конкретного.
– Питер хороший, – сказала Нина. – Особенно когда плохо. Там как будто понимают.
– Вы бывали?
– Я там выросла. Уехала в тридцать два, но иногда возвращаюсь. Что-то есть там такое – небо другое, что ли.
– Небо другое, – повторил Артём. – Хорошая мысль.
Нина поняла, что за последние полчаса она не думала о тётке. Не потому что забыла – она не забыла, Римма была здесь, рядом, в самом горле. Но можно было немного дышать. Это было важно.
– Вы давно корректором работаете? – спросил Артём.
Она удивилась.
– Вы угадали.
– Нет. Вы три раза поморщились, пока я говорил. Один раз – «на следующий квартал». Второй раз – «понятно-понятно». Третий раз – не помню когда, но вы смотрели в мою сторону.
Нина засмеялась. Негромко, коротко, но всё-таки засмеялась.
– Двадцать три года, – сказала она.
– Это слышно в речи, что ли?
– Нет. Просто сама по себе замечаю. Профессиональная деформация.
– А «на следующий квартал» – что не так?
– «В следующем квартале», – сказала она. – Но это уже не важно.
– Нет, важно, – сказал он. – Я буду знать.
Нина подумала: когда последний раз с ней вот так разговаривали. Не о делах, не по делу, а просто – сидели рядом и говорили о небе и о том, что бывает в следующем квартале. Давно.
***
Объявили посадку её рейса, когда она как раз рассказывала про кофемолку.
– Ей было тридцать семь лет, этой кофемолке, – говорила Нина. – Советская, тяжёлая, гудела страшно, но молола хорошо. Тётка говорила, что это характер. Что у вещей тоже бывает характер.
– И что вы с ней сделаете?
– Не знаю. Наверное, возьму. У меня уже есть кофемолка, современная, тихая. Но эту – возьму.
– Правильно, – сказал Артём.
Тут и объявили.
Нина встала. Взяла пальто, перекинула через руку. Взяла сумку – уже не двумя руками, просто взяла, на плечо.
– Спасибо за кофе, – сказала она.
– Спасибо, что поговорили.
Они смотрели друг на друга секунду. Нина подумала, что она даже не знает его фамилии. Что он летит в Питер, что его уволили утром, что он выстраивает стаканы в ряд и покупает пирожное, потому что написано «к кофе». Больше ничего.
И этого было достаточно.
– Удачи вам, – сказала она.
– И вам. Справитесь.
– Точно, – сказала Нина. – Просто непонятно как.
Он улыбнулся. Она тоже.
Нина шла к выходу и думала, что пирожное так и лежит в сумке – она его не съела, не успела. Маленькое, в прозрачном пакетике, с орехом сверху.
Она его возьмёт с собой.
Римма бы одобрила.