Толпа ревела: «Изменник! Латинский подручник!» Декабрьское солнце 1233 года едва пробивалось сквозь низкие тучи, но площадь у Троицкого собора пылала факелами и гневом.
Колокол бил не переставая, и каждый удар вонзался в сердце. На крыльце княжеского терема показался Ярослав Владимирович. Он был бледен, но усмехался надменной усмешкой человека, который считает себя выше черни. Рядом с ним ни жены, ни дружины, лишь пара верных отроков, положивших руки на мечи.
— Князь, — вышел вперед посадник, седой, как псковские стены, — клянись здесь, при всем народе, что не принимал латинской веры. Скажи, что навет это. Или…
— Или что? — Ярослав скрестил руки. — Выгоните меня? Так выгоняйте. Только потом, когда рыцари придут с той стороны, — он махнул рукой на запад, — некому будет Псков защищать. Без меня вы — стадо без пастуха.
— Пастух, который ведет стадо к волкам, не пастух, а предатель! — крикнул кто-то из толпы.
— Не вам судить, — процедил Ярослав. — Я князь. Моя вера — мое дело.
— Вера отцов — общее дело! — загремел голос из задних рядов. — А ты, княже, письма к папе римскому писал? Прусский епископ перед своим богом хвалился, что ты готов латинство принять. До нас вести дошли!
Толпа зароптала громче. Кто-то швырнул в князя комком мерзлой грязи. Отроки выхватили мечи, но Ярослав остановил их.
— Ладно, — сказал он, и в голосе его зазвенела холодная решимость. — Я ухожу. Но запомните: вы сами выгнали меня.
Князь развернулся, но в дверях терема столкнулся с женой. Евфросиния стояла на пороге, прямая, как свеча перед образами. В ее глазах не было злости — только боль. Смотрела на мужа, и в этом взгляде уместилось все: годы жизни рядом с человеком, который стал чужим, ночные молитвы о его душе, надежды, что одумается.
— Ты тоже с ними? — кривовато усмехаясь, муж кивнул на площадь. — Тоже будешь кричать, что я еретик?
— Я буду молиться за тебя. Как и всегда.
Он шагнул вниз, а толпа расступилась перед ним, как перед зачумленным. Никто не тронул его, но никто и не поклонился. Евфросиния осталась на крыльце, смотрела, как муж садится на коня, как его фигура тает в снежной пелене за воротами. Сзади подошла боярыня, старая нянька, шепнула:
— Княгиня, а ты?
— Я остаюсь, — ответила Евфросиния. — Здесь моя земля, моя верa, мой погост, если Господу будет угодно.
Никто не знал, что спустя десять лет ее тело привезут в Псков в деревянном гробу, а мужа проклянут даже те, кто сегодня молчал.
***
Венчали их в конце двенадцатого века. Красивая девочка-княжна 15-ти лет и статный князь в возрасте мужества, ему было уже под тридцать. Свадьбу играли в Полоцке с размахом: съехались князья, бояре, немецкие купцы привезли диковинные вина, греческие митрополиты пели на клиросе.
Рогволод Борисович происходил из древнего полоцкого княжеского рода, который хотя и был в родстве с киевскими великими князьями, но имел собственную гордую историю. Двоюродная тетка невесты, преподобная Евфросиния Полоцкая, уже при жизни почиталась как святая: она строила храмы, переписывала книги, ходила в паломничества и наставляла в вере.
Евфросиния Рогволодовна росла при Спасовом монастыре, научилась не только читать Псалтирь, но и говорить по-гречески, вести счетные книги, отличать истинное учение от ересей. Она могла бы стать игуменьей, но отец решил иначе: Пскову нужна была крепкая рука, а ему — союзник. Ярослав Владимирович, сын старого псковского князя, казался выгодной партией: молод, воинственен, и, главное, православный.
В доме мужа Евфросиния быстро поняла: вера для него — лишь дань обычаю. Он ходил к обедне по праздникам, носил крест, но душа его тянулась к другому. К западной роскоши, к рыцарским турнирам, к той вере, которую с мечом в руках насаждали немецкие ордена в Прибалтике.
Псков в ту пору был форпостом. За Чудским озером полыхала война: Орден меченосцев захватил Юрьев, вырезал почти всех православных в Ливонии, возводил замки и ставил везде латинских священников. В 1215 году папа римский Иннокентий III объявил крестовый поход против язычников Прибалтики, но его рыцари смотрели дальше — на православную Русь. «Греческие схизматики» для них были хуже язычников.
Ярослав Владимирович стал для римских посланников желанной целью. Князь охотно принимал немецких послов, слушал латинских прелатов, сперва — из любопытства. Потом — всерьез.
Княгиня видела, как муж меняется, как уходит с вечерних молитв, слышала, как все чаще в его горнице звучит чужая речь. В 1229 году жена не выдержала.
— Ярослав, что это? — она взяла с его стола пергамент, испещренный латинскими письменами.
— Оставь. Не твоего ума дело. Ты говоришь о вере, что передали нам отцы? Отцы варились в собственном соку. Посмотри вокруг: немцы строят города, торгуют, их рыцари сильны. А мы? Псков трясется от каждой ливонской вылазки. Может, и вправду принять латинство и жить со всеми в мире?
— В мире? — в голосе Евфросинии прозвучала сталь. — Это не мир, это рабство. Поклониться папе, забыть свои обряды, отдать храмы под костелы? Этого тебе Псков не простит.
— Плевал я на Псков! — вскочил Ярослав.
— Если ты свернешь с пути — я останусь на нем одна, — твердо сказала княгиня.
С того разговора между ними выросла стена. Ярослав все чаще пропадал в немецких владениях — то в Риге, то в Дерпте. В 1231 году, как установили позже историки, он отправил тайное письмо прусскому епископу. Тот, обрадованный, переслал его папе Григорию IX. В Ватикане до сих пор хранится копия: епископ сообщает, что «русский князь Ярослав Владимирович желает перейти в лоно Римской церкви», и папа повелевает «укреплять князя в сем намерении».
Когда слух об этом дошел до Пскова, город взорвался. Вече собиралось несколько раз. Вначале князю позволили оправдаться — он клялся, что это навет, что он верен православию. Но немецкие купцы, торговавшие с Псковом, подтвердили: да, князь бывал у епископа, да, вел тайные переговоры. К 1233 году чаша терпения горожан переполнилась.
Тот день, с которого начался наш рассказ, решил судьбу Ярослава. Изгнание было позорным: князя вывели из города пешком, не позволив взять ни казны, ни оружия.
— Княгиня, — сказал Евфросинии посадник, — ты не виновата в грехе мужа. Оставайся, мы не тронем тебя.
— Я и не собиралась уходить, — ответила она. — Здесь мой дом.
Ярослав уехал в Ливонию, и уже через год вернулся, но не один. В 1234 году он привел к стенам Пскова немецких рыцарей. Город отбился, но набеги повторялись с пугающей регулярностью. Князь-изменник, принявший католичество, женился на немке и вместе с новыми союзниками жёг русские села, вытаптывал поля, угонял людей.
В 1240 году, воспользовавшись нашествием Батыя на Русь, немцы с Ярославом во главе захватили Изборск. Псковское войско вышло навстречу и полегло почти полностью. 16 сентября того года под Изборском сложили головы шестьсот псковичей. Воевода Гаврила Гориславич, старый воин, пал первым. Немцы осадили Псков, и город, обескровленный и лишенный помощи, открыл ворота.
Два года, с 1240 по 1242, Псков находился под властью рыцарей. Ярослав Владимирович, бывший князь, правил в городе как наместник ордена, сидел в княжеском тереме, его люди ходили по улицам с мечами, в Троицком соборе латинские священники служили мессы.
Но Псков не смирился. В 1242 году пришел князь Александр Невский, только что разбивший шведов на Неве. Он освободил Псков, выгнал немцев, а на льду Чудского озера разгромил Орден в битве, о которой будут сложены легенды.
Ярослав снова бежал в Ливонию, но на этот раз его ненавидели даже те, кто прежде принимал. Слишком многим он насолил, слишком многих предал.
Евфросиния все эти годы молилась. В 1243 году княгиня смогла осуществить то, о чем мечтала давно: на берегу реки Великой она основала женский монастырь во имя святого Иоанна Предтечи. Сама приняла постриг с именем Евпраксия и стала первой игуменьей.
Сестры шли к ней: кто-то овдовел, кто-то осиротел в войне с рыцарями, кто-то просто искал спасения в молитве. Матушка Евпраксия сама следила за работами, носила камни, стояла у растворенных ворот с крестом в руках, когда приходили вести о новых набегах.
В том же 1243 году пришло письмо от Ярослава. Он писал из замка Оденпе — Медвежьей Головы, как называли его русские (ныне это эстонский город Отепя). Князь просил бывшую жену приехать: он, де, хочет вернуть ей приданое, которое хранится у него. Земли, золото, драгоценные иконы — все, что принадлежало ей по праву.
Евпраксия колебалась, да и сестры отговаривали: «Игуменья, не езди, это ловушка». Но женщина решилась. Может быть, надеялась, что муж одумался. Может, хотела вернуть то, что пригодилось бы обители. Может, просто не верила, что пасынок и новая жена Ярослава осмелятся поднять руку на монахиню, на княжескую дочь.
8 мая 1243 года Евпраксия приехала в Оденпе. Ярослав был хмур, не глядел в глаза. Новая жена, немка, имени которой история не сохранила, смотрела волчицей. Сын Ярослава от этого брака — рослый парень, воспитанный рыцарями, вертел в руках кинжал.
— Где приданое? — спросила Евпраксия.
— Завтра покажу, — буркнул Ярослав. — Отдохни с дороги.
Ночью, когда она молилась перед привезенной с собой иконой, дверь распахнулась. На пороге стояла княгиня-немка, а за ее спиной — пасынок.
— Ты думала, мы отдадим тебе золото? — процедила немка. — Муж теперь мой. И все, что было его, — мое.
Новая жена предателя-мужа кивнула сыну, тот шагнул вперед. Убивали Евпраксию долго, тело бросили в подвал замка, а Ярослав, когда узнал, — говорят, он не спал в ту ночь, пил вино и не выходил из горницы, — лишь махнул рукой: «Что сделано, то сделано».
Смерть княгини не осталась тайной. Русские купцы, бывшие в тех краях, выкупили тело, перевезли в Псков и с почестями погребли в Иоанно-Предтеченском монастыре — том самом, который княгиня основала.
Через десять дней над гробом случилось чудо: икона Спасителя, стоявшая в храме, замироточила. Благоухание разлилось по всей обители, и больные, прикладывавшиеся к образу, получали исцеление. Икону назвали «Спаситель Мироточивый», к ней потянулись паломники. Вскоре начали почитать и саму Евпраксию как мученицу, не отступившую от веры, как жену, преданную мужем, как женщину, не познавшую материнства, но ставшую духовной матерью для многих.
Ярослав Владимирович пережил ее на два года. В 1245 году он, по одним сведениям, скончался от болезни, по другим — был убит своими же. Но и перед кончиной он нанес удар Пскову: в завещании передал половину своих земель католической церкви. Отвоевывать эти земли пришлось через столетия.
Святая преподобная мученица Евпраксия Псковская была канонизирована. Иоанно-Предтеченский монастырь, основанный ею в 1243 году, стоит и поныне на берегу Великой. Каждый год, 8 мая в обители служат панихиду. Собираются сестры, приходят горожане, зажигают свечи у иконы Спасителя Мироточивого.
А если прислушаться в тишине, можно услышать, как шелестит ветер, прилетевший с Чудского озера, шепчет древние слова, сказанные когда-то на вечевой площади: «Не вам судить, княже. Вера отцов — общее дело».
Спасибо за лайки!