Все главы здесь
Глава 54
Ленинград. 1942 год
В феврале сорок второго Светлана Петровна еле держалась на ногах, но старалась, чтобы дочь не чувствовала голода, страха и усталости. Все, что у нее было, она отдавала Анечке.
Да только девчушка слабела с каждым днем и уже не вставала с кровати. Аню уже почти не интересовали письма отца, которые Светлане было все труднее писать, а тем более читать. Дыхания не хватало ни на что.
— Мам, а… а папа вернется? — как-то спросила Аня у матери едва слышно.
Светлана Петровна наклонилась к дочери и крепко обняла.
— Я не знаю, Ань… — прошептала она. — Но я надеюсь… мы будем вместе, несмотря ни на что. А почему ты спрашиваешь?
Аня прислонилась щекой к матери, ощущая ее тепло:
— Мам, спасибо тебе. Прости, но я видела, как ты что-то писала, а потом свернула как письмо и положила в карман. А вечером достала и читала мне. Я догадалась, что ты… ты сама пишешь письма от папы. Мам, а похоронка была?
Света, еле сдерживая слезы, быстро замотала головой. Слишком быстро…
Маленький ребенок стал взрослым, и он тонко чувствовал то, что взрослые пытались скрыть словами.
Аня знала: мама боится, и страх этот не выдуман, он настоящий, он пахнет смертью.
Светлана так ничего и не ответила, она лишь крепче прижала к себе дочь. Слезы лились из глаз женщины, и она думала о том, что проклятая война сделала маленьких девочек взрослыми женщинами раньше времени не физиологией, а бедой, страшной бедой, навалившейся как дикий зверь всей своей вонючей тяжестью.
…За окном метель не прекращалась. Ленинград спал и не спал одновременно — город сжимался от холода и голода, но люди шли дальше, держась за руки, стараясь сохранить тепло, которое не могли дать ни огонь, ни хлеб, а только любовь и вера.
Наутро Светлана Петровна проснулась от странного звука — будто кто-то долго и тяжело возился за дверью, не решаясь постучать. Сначала она подумала, что ей послышалось. Сил вставать не было. Но звук повторился — глухой, неровный, и за ним последовал хриплый шепот:
— Свет… Света… пусти меня.
Она с трудом поднялась, держась за стену, дошла до двери и открыла.
На пороге стояла Маруся, ее подруга. Когда-то — веселая, румяная, с вечной смешинкой в глазах, заводила всего двора. Теперь перед Светланой была совсем другая женщина. Замотанная в старый, растянувшийся шерстяной платок поверх пальто. Под глазами — огромные, темно-синие круги, щеки впали, лицо обострилось, стало чужим, почти старушечьим, незнакомым, хотя Маруся была всего на пару лет старше самой Светланы.
Она едва держалась на ногах. Крючковатые, исхудавшие пальцы вцепились в дверной косяк, будто без него она бы тут же рухнула.
— Света… — выдохнула она с порога. — Собирай Аню.
Светлана не сразу поняла смысл слов. Она смотрела на подругу, как на привидение, и только потом заметила — у той трясутся губы, а глаза лихорадочно блестят.
— Что?.. — прошептала она.
— Завтра… — Маруся сглотнула, собирая последние силы. — Завтра наш интернат эвакуируют. По Ладоге. Детей вывозят. Это шанс, Света. Я ее отправлю. Никто не заметит. Вчера умерла девочка, тоже Аня, я отдам ее документы. И возраст совпадает. Ведь твоей Анютке семь лет?
— Восемь, — машинально ответила Света.
Но Маруся ее не слышала:
— Собирай, я Витюшу отправляю. И ты давай.
Светлана замотала головой так резко, будто отгоняла удар.
— Нет… нет, Маруся… — зашептала она. — Нет… я не могу… она маленькая… как же она… одна… без меня. Витенька твой большой. Одиннадцать…
Она сделала шаг назад, будто хотела закрыть дверь — не от подруги, а от самой мысли.
Маруся вдруг рванулась вперед и схватила ее за плечи. Сжала крепко, до боли, вложив в этот ухват все, что у нее еще оставалось: злость, страх, отчаяние.
— Отправляй, — не сказала, а приказала она хрипло, почти зло. — Или ребенок погибнет. Ты это понимаешь? Погибнет. Здесь. Света! Там еда, там тепло!
Светлана задохнулась.
— Если… если ты выживешь, — продолжала Маруся уже тише, — потом поедешь. Я дам адрес. Или вместе поедем.
Светлана посмотрела в комнату. На кровати лежала дочь — почти без сознания, прозрачная, легкая, будто уже не здесь.
— Я… я не переживу… — прошептала мать. — Как она без меня, как я? У меня больше никого нет.
— Это она не переживет — точно, — жестко ответила Маруся. — И тогда у тебя точно никого не будет. Выбирай, Света. Как мать.
Молчание повисло в воздухе. В квартире было так тихо, что слышно было, как за стеной кто-то кашляет — долго, надсадно, будто этот кашель мог стать последним.
Светлана медленно кивнула.
— Когда? — спросила она.
— Завтра, — ответила Маруся и
опустилась на выживший бог весть как табурет, напряжение спало, ноги перестали ее держать.
— Только самое нужное.
— Самое нужное… — эхом повторила Светлана и вдруг тихо заплакала — без звука, без рыданий, так, как плачут люди, у которых уже нет сил даже на слезы.
Маруся тяжело поднялась, постояла еще секунду, потом повернулась и ушла, с трудом переставляя ноги.
А Светлана сидела и думала только об одном: как сказать Ане, что она уедет без нее.
…Весь день Светлана Петровна ходила по квартире, как тень. Делала какие-то мелочи, без конца подходила к окну, садилась, вставала, снова садилась. Несколько раз подходила к Аниной кровати, садилась рядом, гладила по волосам — и уходила, так и не сказав ни слова.
Она репетировала разговор про себя. Начинала — и тут же прекращала. Ни одно слово не казалось правильным. Все звучали либо слишком страшно, либо слишком лживо.
Аня лежала тихо. Глаза у нее были большие, темные, будто в них поселилась вся ленинградская зима. Она смотрела на мать внимательно, не по-детски, словно давно чувствовала — что-то надвигается.
К обеду стало совсем темно, хотя по часам было еще не поздно. В комнате холодело, и Светлана укрыла дочь всем, что еще было.
Она села рядом, долго молчала, потом наконец заговорила — очень тихо, словно боялась спугнуть саму себя.
— Анечка… — позвала она.
— Мам… — так же тихо отозвалась дочь.
Светлана провела рукой по ее лбу, убрала прилипшую прядь волос.
— Ты у меня умная девочка, — сказала она. — Ты все понимаешь. Даже больше, чем я хотела бы.
Аня чуть улыбнулась — слабо, почти незаметно.
— Ты опять будешь что-то говорить, а я буду делать вид, что верю? — спросила она без укора.
У Светланы перехватило горло.
— Нет, — ответила она после паузы. — Сегодня я скажу правду.
Она вдохнула глубже, как перед прыжком в ледяную воду.
— Завтра… завтра ты уедешь. Ненадолго. Там будет тепло. И еда будет, и другие дети.
Аня молчала, только смотрела.
— Ты поедешь одна, — продолжала Светлана, и голос ее дрогнул. — Но я обязательно приеду за тобой. Обязательно, слышишь? Как только закончится война.
Аня нахмурилась, будто собирая мысли.
— А ты? — спросила она. — Ты со мной не поедешь?
Светлана покачала головой.
— Пока нет, солнышко. Мне нужно остаться. Но это ненадолго. Я очень быстро тебя найду.
— Обещаешь? — спросила Аня.
— Клянусь, — выдохнула Светлана, прижимая ладонь к груди. — Скоро будем снова вместе.
Аня вдруг протянула руку и коснулась маминой щеки — легко, осторожно.
— Мам… — сказала она. — Ты не бойся, я подожду. Я же уже совсем большая.
Эти слова ударили сильнее любого крика.
Светлана наклонилась и прижалась лбом ко лбу дочери.
— Прости меня… — шептала она. — Прости, если сможешь. Я бы все отдала, лишь бы не отпускать тебя.
— А я вернусь, — сказала Аня серьезно. — И ты за мной приедешь. Мы потом будем жить вместе. И папа тоже…
Она не договорила, но Светлана кивнула, будто соглашаясь с этой детской, спасительной верой.
— Конечно, — прошептала она. — Все будет. Все обязательно будет.
В ту ночь они долго не спали. Светлана держала Аню за руку, боясь разжать пальцы, будто если отпустит — дочь исчезнет уже сейчас.
Аня уснула первой. Светлана смотрела на нее в темноте и старалась запомнить каждую черточку — дыхание, изгиб губ, тень ресниц.
Потому что впереди была дорога, о которой страшно было даже думать.
Поддержать автора можно здесь
Татьяна Алимова