Молния на чемодане заела намертво, словно намекая: «Не делай глупостей, Надя». Но я дёрнула сильнее, ломая «собачку», потому что решение было принято. Окончательно и обжалованию не подлежало.
Я уходила от Пашки.
Не было ни битья тарелок, ни театральных рыданий с размазыванием туши по щекам. Просто вчера вечером его телефон, лежавший экраном вниз на кухонном столе, завибрировал. Я, по привычке, хотела перевернуть — вдруг мама или с работы? А Паша перехватил мою руку. Быстро так, резко. И в глазах у него мелькнул такой липкий, жалкий страх, что мне сразу стало холодно.
— Это с автосервиса, — буркнул он, пряча телефон в карман домашних штанов.
В одиннадцать вечера. С автосервиса. Ага.
Я ничего не сказала. Просто утром, когда он ушёл на смену, достала большой чемодан. Тот самый, с которым мы пять лет назад летали в Турцию и были там, кажется, самыми счастливыми дураками на побережье.
Теперь в чемодан летели джинсы, свитера и моя любимая кружка с енотом. Почему-то казалось важным забрать именно кружку, словно без неё новая жизнь не начнется.
Таксист, пожилой дядька с усами как у моржа, всю дорогу косился на меня в зеркало заднего вида.
— На вокзал, значит? — спросил он, объезжая очередную яму. У нас в городе асфальт тает вместе со снегом, традиция такая.
— На вокзал.
— Надолго или так, проветриться?
— Навсегда.
Он хмыкнул, прибавил радио, где кто-то страдал о потерянной любви, и больше не лез.
Вокзал встретил меня сквозняком и запахом жареных пирожков с капустой — вечным ароматом всех провинциальных станций. До поезда оставалось сорок минут. Я купила билет до мамы. Четыре часа тряски в плацкарте — и можно будет уткнуться в родное плечо, слушая причитания о том, что «говорила я тебе, он ненадёжный».
Я села на жесткую деревянную скамью в зале ожидания, поставила чемодан рядом, как барьер от всего мира. Внутри было пусто и гулко, как в пустой бочке. Злость уже прошла, осталась только тупая обида. Ну почему? Что я делала не так? Борщи варила, футбол смотрели вместе, даже на рыбалку с ним ездила, кормила комаров...
— Подвинься, дочка, не барыня.
Рядом со мной с грохотом опустилась необъятная клетчатая сумка. Следом, кряхтя и охая, приземлилась бабулька в сиреневом берете. За ней семенил сухонький дедок, тащивший два ведра, накрытых газетами. Из-под газет выглядывали красные бока яблок.
— Куда столько набрал, ирод? — беззлобно заворчала бабулька, развязывая шарф. — Спину сорвешь, кто тебя лечить будет? Я не буду, я старая.
— Да ладно тебе, Валюша, — отмахнулся дед, вытирая лоб кепкой. — Детям отвезем. Витька любит антоновку.
— Витька твой любит, чтоб ему деньги на карту кидали, а не антоновку, — парировала она, доставая из кармана термос. — Будешь чай? С шиповником.
Они были такие... настоящие. Притертые друг к другу, как две старые шестеренки в часах. Скрипят, но крутятся.
Я отвернулась к окну, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. Сейчас расплачусь, и потечет всё мое гордое спокойствие.
— А ты чего такая смурная? — вдруг обратилась ко мне бабулька. Голос у неё был скрипучий, но теплый. — Случилось чего, или просто характер дрянной?
Я шмыгнула носом.
— Мужа бросила.
— Ишь ты, — она с интересом посмотрела на мой чемодан. — Серьезное дело. Бил?
— Нет.
— Пил?
— Нет... Изменил. Наверное.
Дед закашлялся, пряча глаза, а бабулька Валя (кажется, так её назвал муж) вдруг рассмеялась. Не обидно, а как-то легко.
— «Наверное»! Ох, молодежь... Рубят сплеча, щепки летят. А ты знаешь, милая, что я своего Петю в семьдесят четвертом году сковородкой чуть не прибила?
— За что? — я даже моргать перестала. Дед Петя втянулся в воротник пиджака, став еще меньше.
— А за Зинку, будь она неладна. Кассиршу нашу. Прихожу я, значит, домой пораньше, а он сидит, письмо ей пишет. Стихи! — она выразительно подняла палец вверх. — «Твои глаза как озера синие». Тьфу!
— Валя, ну сколько можно, сорок лет прошло, — пробурчал дед.
— Молчи, старый греховодник! — она сунула ему крышку от термоса с чаем. — Так вот, дочка. Я тогда тоже чемодан собрала. Узел с бельем завязала, детей под мышку — и к маме в деревню. Неделю там выла. Думала — всё, жизнь кончена. Гордость меня душила, спасу нет.
Она отхлебнула чаю прямо из горлышка.
— И что? — тихо спросила я.
— А то. Приехал он через неделю. Худой, небритый, пуговица на рубашке оторвана. Стоит на коленях в грязи (осень была, распутица), прощения просит. Мать моя тогда вышла, посмотрела на нас и говорит: «Валька, ломать — не строить. Выгнать дурака легко, а вот сделать из дурака человека — это труд».
Я посмотрела на деда Петю. Он бережно держал крышку с чаем, дул на кипяток и смотрел на свою Валюшу с такой нежностью, что у меня внутри что-то ёкнуло.
— И вы простили? Сразу?
— Сразу? — фыркнула она. — Ещё чего! Полгода он у меня по струнке ходил. Но простила. Потому что, девка, любовь — это не когда всё гладко да сладко. Это когда ты знаешь, где у человека гнильца, а всё равно любишь. И помогаешь ему эту гнильцу вычистить. Мы с Петей пятьдесят лет вместе. И детей подняли, и внуков нянчим. А Зинка та... Спилась она.
Объявили посадку на мой поезд.
«Скорый поезд номер... отправляется с третьего пути».
Голос диктора прозвучал как приговор. Надо вставать. Брать чемодан. Идти в новую жизнь, где нет Паши, нет его дурацких шуток, нет его разбросанных носков и запаха одеколона по утрам.
— Ты, конечно, иди, если решила, — сказала баба Валя, заметив мое движение. — Только помни: гордость в постель не положишь и щами не накормишь. Иногда надо быть умнее, а не правее.
Я встала. Взяла ручку чемодана. Ладонь вспотела.
15 минут до отправления.
Я представила Пашу. Как он придет сегодня домой, увидит пустой шкаф. Увидит записку на столе (я написала коротко: «Не ищи»). Как сядет на кухне, обхватив голову руками.
А вдруг там ничего не было? Вдруг правда — сервис? Или просто переписка, глупый флирт, в котором он запутался и испугался мне признаться?
А я вот так, сразу — чемодан и на выход.
— Спасибо, — сказала я бабе Вале.
— За что? Я ж тебе яблок не дала, самим мало, — усмехнулась она.
— За науку.
Я резко развернула чемодан на колесиках. Он подпрыгнул на стыке плитки, недовольно громыхнув.
— Ты куда? Поезд-то вон! — крикнул мне вслед дед Петя.
— Домой! — крикнула я, не оборачиваясь. — У меня там муж некормленый. И... пуговица, наверное, оторвалась!
Обратно я летела на такси, молясь, чтобы Паша еще не вернулся. Или вернулся. Неважно. Главное — успеть до того, как эта холодная пустота между нами затвердеет и станет стеной.
Я влетела в квартиру, бросила чемодан в прихожей.
Паша был дома. Он сидел на кухне, в той же позе, как я и представляла — уронив голову в руки. Перед ним стояла бутылка кефира и моя любимая кружка с енотом. Стоп. Кружка?
Я же её упаковала! Или нет?
В суматохе забыла на столе.
Он поднял голову. Глаза красные, лицо серое. Увидел меня — и столько в этом взгляде было надежды и муки, что меня как током ударило.
— Надька... — выдохнул он хрипло. — Я думал... Я пришел, вещей нет...
Я шагнула к нему, обняла, уткнулась носом в шею. От него пахло машинным маслом и усталостью. Родной запах.
— Я в магазин ходила, — соврала я, глядя ему в глаза. — Чемодан просто... в ремонт носила. Молния сломалась.
— В ремонт? — он тупо посмотрел на мой плащ. — С вещами?
— С какими вещами? Пустой он.
Паша молчал секунду, переваривая. Он прекрасно видел, что чемодан тяжелый. Он видел, что в прихожей нет моих ботинок. Он всё понял.
Он уткнулся лбом мне в живот и крепко, до боли, сжал мои руки.
— Дурак я, Надя, — прошептал он. — Идиот. Ленка с бухгалтерии... писала всякое. Я не отвечал почти, честно. Просто не знал, как отшить, чтоб не обидеть, мы ж работаем вместе... А потом удалил всё. Испугался, что ты увидишь и подумаешь...
— Я знаю, — тихо сказала я, гладя его по жестким волосам. — Знаю.
Мы стояли так минут пять. В тишине гудел холодильник, за окном шумел город, а где-то далеко, на вокзале, уходил мой поезд, увозя пустое место номер 14.
— Есть хочешь? — спросила я наконец.
— Очень, — признался Паша, и впервые за два дня улыбнулся. Криво, виновато, но искренне. — А борщ остался?
— Остался. Только сметаны нет.
— Я сбегаю! — он вскочил, готовый бежать хоть на край света, лишь бы быть полезным.
Я смотрела, как он суетливо ищет ключи, и думала о бабе Вале с её яблоками. Жизнь прожить — не поле перейти, говорят. А семейную жизнь прожить — это вообще как это самое поле перепахать. Но если есть ради кого, то можно и попробовать.
— Паш, — окликнула я его у двери.
— А?
— Купи еще яблок. Антоновку. Захотелось вдруг.
Он кивнул и выскочил в подъезд. А я пошла разбирать чемодан. Кружку с енотом доставать не пришлось — она и так стояла на столе, как символ того, что никуда я отсюда не денусь. По крайней мере, пока мы не съедим этот пуд соли. Или яблок.
Рекомендуем почитать: