Сделали краткий публицистический срез на основе большого интервью с Павлом Корчагиным (или Попом на джипе, как его знают в сети).
Он живёт в алтайской деревне Хмелёвка, служит в небольшом приходе, но его голос слышат десятки тысяч людей. Причём, по большей части, молодых. Сам себя он называет «продуктом соцсетей». Когда надо, он запросто говорит на молодёжном сленге, а служит, разумеется, на церковнославянском. Он верит в прогресс и в Бога — и не видит в этом противоречия. Он ведёт лайв-дневник и при этом остаётся… почти отшельником. Ну, по крайней мере, живёт не на «большой земле», а в маленькой деревне в Алтайском крае.
Если вы спросите сеть, какие достопримечательности в этом селе, то она ответит: никаких, кроме… церкви. Никаких, выходит, кроме нашего достопримечательного героя? Думаем, он не одобрит такой подход. Человек не из кичливых. Хотя объяснимо, что к нему так много внимания.
Он действительно примечателен описанными выше несовместимостями, которые на поверку оказываются цельностью. В своём выборе человек равен самому себе.
Из нашего большого двухчастного интервью сейчас попробуем собрать самое интересное. Если получилось, ждём реакций!
«Критиковать соцсети — всё равно что тащить на себе груз, когда изобрели колесо»
Отец Павел начал вести блог уже в сане. Коллеги, спрашиваем, не осуждали?
— Не было явного какого-то осуждения, — отвечает он спокойно. — Да, честно, может, и критиковали. Но мне хватает дел, чтобы не заострять внимание.
А потом выдаёт фразу, которая многое объясняет:
— Я считаю, что критиковать ведение соцсетей — то же самое, что тащить на себе тяжёлый груз, когда изобретено колесо. Это часть нашей жизни. От этого никуда не денешься. Либо уходить в затвор, закопаться в землянку.
Он не ушёл. Хотя живёт в отдаленной деревне, где, казалось бы, самый прямой путь — отгородиться от мира, уйти в тишину. Но для отца Павла тишина — не в отсутствии связи, а в умении не бояться современности.
— Я не считаю правильным отказываться от соцсетей и думать, что это что-то страшное, бесовщина. Тем более уже 2026-й год, рассуждать, нужны ли или не нужны социальные сети и вообще интернет, наверное, неуместно. Это что-то такое маргинальное.
Вот так: не демонизировать, не запрещать, не прятаться. Быть в мире, но не от мира — таков его повседневный выбор.
«Я лично не боюсь»: о сленге, англицизмах и живом языке
Мы заговорили и о горячей дискуссии: наводнившие русский язык англицизмы, молодёжный сленг, которые, как считают многие, генетически несут чуждые смыслы и разрушают нашу идентичность — эти «сорняки» несут реальную опасность?
Отец Павел начинает неожиданно:
— Смотрите, я бы начал с того, что действительно большой вред наносило и наносит употребление матерных слов. Вот это точно. Это тот самый сорняк, который отравляет почву и, более того, оскверняет дух.
А про сленг — спокойно, даже с интересом:
— Любой язык — живой. Он всегда идёт вперёд, трансформируется. Что-то приобретается, что-то отмирает. Нужно понимать: есть язык-лидер, цивилизация, нация, которая задаёт тренды, а остальной мир этим трендам следует — бывает, улучшает или переосмысляет. От этого мы никуда не денемся.
— Я лично не боюсь. Потому что, если присмотреться, слова, которые были модны вчера, сегодня вспоминаются как глупость, как сиюминутная мода. Недавно у молодёжи было модно слово «кринж»… Сейчас уже и не «кринж» никакой. Волна откатилась.
Что интересно, он замечает обратную тенденцию:
— Сейчас наоборот есть такой момент: начинают встраивать в свою речь дореволюционные слова, возвращаться к старинным оборотам. И это показывает, что язык — не просто пассивно впитывает, он и отторгает, и сам себя очищает, ищет опору в своей же глубине. Так что дело не столько в самих «сорняках», сколько в силе того культурного слоя, который определяет, что приживётся, а что нет.
Вот уж удивил (мы же как раз говорили о молодежи)! Спрашиваем: какие, например, старинные слова возвращаются?
— Ну, допустим, «оказия», да. Или там «конфуз», «перст»… Из не старинных слово «обстоятельства» сейчас стало чаще звучать. Есть такое движение, да.
И тут же — важнейшее дополнение (опять удивил):
— Но это первое. А второе, и, мне кажется, самое важное: сегодняшняя молодёжь — она ведь очень много читает. И это чтение, эта внутренняя работа — она и есть тот самый щит, который не даст нам скатиться до уровня приматов.
Понимаете? Священник из глухой деревни не ворчит на молодых, не поучает, а говорит: они читают, у них есть иммунитет. Доверие, которое сегодня редко встретишь.
«Церковнославянский надо оставить в покое как сокровище»
Раз уж заговорили о языке, не могли обойти вопрос, который волнует многих: стоит ли переводить богослужение с церковнославянского на современный русский, чтобы было понятнее? Многие отстаивают такое мнение. Мол, приходишь в храм, вроде тянет, а ничего не понимаешь, службу не выстоишь.
Отец Павел отвечает обстоятельно и спокойно.
— Во-первых, всегда должны оставаться институты, которые связывают поколения. Церковь — такой институт, и церковнославянский — одна из важнейших связующих нитей.
Во-вторых, это не только язык молитвы, но и украшение службы, наше духовное и культурное наследие. Я, может быть, отчасти сторонник того, чтобы служба была понятна. И такие приходы, где служат на современном языке, есть, и это здорово. Но я не стал бы вводить это повсеместно, потому что мы потеряем это уникальное украшение, живую связь с прошлым.
В-третьих, и это ключевое: вопрос понимания уже сегодня решается. Службы переведены на современный язык. Когда человек приходит в храм, он может открыть приложение или бумажный перевод и, следя за текстом, стать активным участником литургии. Он максимально вовлечён. Со временем он привыкнет и начнёт понимать и церковнославянский. Сегодня во многих храмах, в том числе и в нашем, Евангелие и Апостол уже читаются на русском. В этом нет ничего страшного.
А потом приводит пример, который многие не ждут услышать:
— Посмотрите на опыт Католической церкви: они массово перешли на национальные языки, но это не принесло им какого-то прорыва в миссии, численно они не увеличились.
Вот вроде и скажут: «лояльный». Но на самом деле просто не жёсткий. И выводы делает твёрдо:
— Наш церковнославянский — это культурный код, основа нашего славянского православного мира. Это то, что нас исторически и духовно объединяет. Его нужно хранить. А понимания добиваться через участие, через труд, через те самые книжечки и приложения. Так что я думаю, церковнославянский язык надо оставить в покое как сокровище, а путь к его пониманию сделать доступным для каждого.
«Зерно, которое не затоптано»: личная история веры
Вот опять: в прошлом ди-джей, неплохо разбирается в музыке, за что тоже ценим подписчиками (в блог выкладывает треки), любитель офф-роуда – путешествует по бездорожью, потому и Поп на джипе (об этом много в сети), и — священничество, настоящее, искреннее служение, без бутафории.
Мы спросили его, как он сам пришёл к вере. И оказалось, что совсем не вдруг, а очень просто и органично.
— Меня в детстве мама в церковь привела. А во взрослом возрасте… ну, в юном, так сказать… Что-то произошло, Господь в моём сердце какое-то движение сделал, когда я понял, что Он важнее. Что должен к Нему вернуться.
И вот тут, да, случилось чудо, наверное. Оно уберегло меня от ошибок, которые передо мной тогда стояли. Я, может быть, был на пороге того, чтобы стать наркоманом — и не стал. Или мог скатиться до преступлений — и не скатился. Передо мной в жизни возникало немало таких моментов: можно было попробовать что-то запретное, попасть в криминал. Слава Богу, Господь уберёг и вовремя вернул меня к Себе.
За это я Ему безмерно благодарен: что когда-то не решился употребить, что, может быть, испугался стать частью чего-то нехорошего. Он просто вовремя меня вернул.
Мы спросили: а как человеку вообще устоять перед искушением? И услышали ответ, полный той самой живой мудрости, за которую его и любят:
— В сердце ведь должно быть какое-то зерно. Ты должен его в себе услышать, почувствовать. Другой — не почувствует. Во мне оно было посеяно, конечно. Но я не могу сказать, что оно уже выросло и расцвело. Нет. Жизнь-то идёт с переменным успехом, сорняки её постоянно задавливают… Не стану говорить, будто цветочек уже расцвёл — нет. Ему ещё только предстоит, так сказать, проклюнуться. Но, по крайней мере, он не затоптан.
«Бодр, свеж и весел»: вера как радость
Как следует из заголовка (ха-ха), мы сейчас будем говорить о любимом состоянии миллионов людей — об… унынии.
Мы спросили о самокритике, о недовольстве собой, о том, что человек любит пострадать от своих несовершенств. Не критикует ли он тем самым Бога? «Господи, что ж Ты так плохо поработал над образом и подобием своим»?
Ну что тут скажешь:
— Это, конечно, очень личная рефлексия. Но по сути — это неблагодарность Богу за жизнь. А ещё точнее — грех уныния и отчаяния. Вот что это такое.
Понимаете, апостол Павел же нам говорит: «Всегда радуйтесь, непрестанно молитесь, за всё благодарите». Он нигде не говорит: «Страдайте, унывайте, бейте себя в грудь, посыпайте голову пеплом». Наоборот, такое поведение в Евангелии осуждается. Вспомните фарисеев — они как раз себя выставляли страдальцами, били себя в грудь, говоря: «Я лучше всех, я праведник». Но это была гордыня, а не смирение.
И кульминация, пожалуй, может быть такой:
— Человек, который живёт в Боге, который помнит о Его любви, должен быть бодр, свеж и весел. Радостен. Потому что его радость — не от себя самого, а от осознания того, чей он образ и чьё он подобие.
Вместо послесловия
Отец Павел — человек, который умеет соединять несоединимое. Он живёт в алтайской глуши, но его голос звучит в городах. И даже в проекте «Это мой город». Он хранит древний язык церкви и не боится современных слов. Он говорит о страшном — о грехе — без пафоса, а о радости — без приторности. И, наверное, именно поэтому десятки тысяч молодых людей, которые обычно не слишком жалуют «официальную» риторику, слушают его.
Можно верить в Бога и не бояться мира. Можно быть серьёзным — и весёлым. Можно быть пастырем — и другом.
Если хотите полное интервью, то оно тут в двух частях (первая и вторая).
Подписывайтесь на проект «Это мой город» в VK и Telegram