Читатель, вы наверное не раз проходили мимо старого здания МХАТа в Камергерском переулке? Над входом горельеф, человеческие фигуры, борющиеся с волной.
Его вылепила женщина, которая до двадцати пяти лет копала грядки на семейном огороде в Зарайске. Она не ходила в школу, читать её учила соседка, а великий Роден консультировал бесплатно, потому что у неё не нашлось денег даже на частный урок.
Её персональная выставка стала первой персональной скульптурной выставкой в России. Критик Абрам Эфрос назвал её творчество «центральным узлом современной русской культуры».
А потом её музей закрыли, работы свалили в ящики и развезли по чужим хранилищам.
Но об этом позже, читатель, сначала нам придётся заглянуть в Зарайск, в дом огородников.
Дед Анны, Поликарп Сидорович, в молодости был крепостным. Сам выкупился на волю, с женой осел в Зарайске, принялся растить капусту и картошку на продажу. Анна рано осталась без отца, мать тянула семерых детей.
На учёбу в семье наскребали только для брата Семёна, он ходил в реальное училище, а Анна пристраивалась рядом, листала его задачники и по ним же считала.
Потом повезло: в Зарайск приехал преподаватель математики Глаголев, подружился с семьёй и взялся за Аннино образование, давал книги, направлял чтение. Она читала всё без разбору и позже сама над собой посмеивалась:
«Читала всё подряд, и Библию, и Дарвина... Много тогда я не понимала, не поймёшь, читаешь дальше. Думать лень, вот и верхоглядство».
Лепить Анна начала ещё ребёнком, глиняные фигурки, какие получались. По легенде, именно эти фигурки она привезла с собой в Москву в 1889 году (ей шёл двадцать шестой год), когда приехала учиться обжигу посуды и росписи по фарфору.
Скульптор Сергей Волнухин, преподававший в частной школе, посмотрел на её работы, покачал головой и направил учиться дальше в Московское училище живописи, ваяния и зодчества, в класс скульптора Сергея Иванова.
Именно Иванова Голубкина потом всю жизнь считала своим первым настоящим учителем.
Три года в Училище она прошла вместо положенных четырёх, и ученические работы её не раз признавались лучшими.
Потом был Петербург, Академия художеств, класс Беклемишева.
В письме родным она жаловалась:
«Здесь совсем другое отношение к работе. В Москве мы творили, а здесь учатся».
Пусть читатель не думает, что хлопнуть дверью Академии было просто. Профессор Беклемишев относился к ней по-человечески, и Голубкина, по свидетельствам близких, питала к нему тихое глубокое чувство, о котором он так и не узнал (женатый и далёкий).
Но терпеть петербургскую сушь Анна не могла, и в 1895 году собрала деньги на Париж. Деньги были не свои, ссуду дали Общество любителей художеств и родня, и возвращала она её потом года три или четыре. В Париже записалась к итальянскому скульптору Филиппо Коларосси, в его частную академию.
Тамошних преподавателей она описывала в письмах домой с яростью огородницы, привыкшей отстаивать каждую борозду. Писала:
«Так, я видела три профессора, из них двое пришли и молча сгладили мою работу. Так-таки прямо взяли, да всё и сгладили... А я взяла и вложила свой палец натурщице в ключицу и показала ему, как глубоко он уходит туда. Ну, а он засмеялся и ушёл от меня, вот и всё».
Помимо творческих мучений, с Голубкиной случилась беда, о которой друзья-мемуаристы потом молчали.
По косвенным свидетельствам, в Париже была несчастная любовь (имя того человека так и осталось неизвестным). Ей перевалило за тридцать, она оказалась одна, без денег, в чужом городе.
Художница Елизавета Кругликова увезла её на родину. В Москве Голубкина легла в клинику Корсакова. Потом уехала с сестрой Александрой в Сибирь, работать на переселенческом пункте, через бараки которого проходили тысячи крестьян, искавших лучшей жизни.
И всё же через два года, в 1897-м, она снова вернулась в Париж.
На этот раз ей повезло, потому что работы Голубкиной увидел Огюст Роден и предложил заниматься под его руководством. Денег на полноценное обучение у неё, как водится, не было, но он согласился давать задания и оценивать результат бесплатно.
Она писала родным об одной из консультаций:
«Он сказал: "très bien", но предупредил меня, что это хорошо для всех, что так работать нельзя. Ну что же, это очень хорошо, значит, я теперь добилась, что работаю, как все. Но главная моя задача и желание не это».
Главная задача была в другом, работать так, как велит собственное чутьё, а не так, как требует академическая привычка. Роден, похоже, это понял раньше, чем она сама сумела сформулировать.
Спустя годы Голубкина написала ему благодарственное письмо. Процитирую его, потому что оно того стоит.
«До Вас все профессора, кроме одного московского скульптора Иванова, мне говорили, что я на ложном пути... Вы, самый лучший из всех художников, сказали мне то, что я сама чувствовала, и дали мне возможность быть свободной».
Каково, читатель? Десять лет ей твердили «ты делаешь неправильно», и только один человек в Париже сказал: «Ты делаешь так, как надо».
Первого мая 1899 года на Марсовом поле в Париже открылся Весенний салон, больше трёх тысяч работ, весь цвет европейского искусства.
Анна Голубкина получила бронзовую медаль за скульптуру «Старость». Когда она вернулась в Россию, о ней уже слышали. Савва Морозов (с одобрения Станиславского) заказал ей оформление входа в Московский Художественный театр, горельеф «Волна» (авторское название - «Море житейское»), мимо которого вы, возможно, проходите по Камергерскому.
Характер у Голубкиной был под стать её работам. Она сама говорила, что родилась во время пожара и нрав получился «пожарный».
Художник Михаил Нестеров вспоминал о ней с усмешкой и нежностью:
«Это был Максим Горький в юбке, только с другой душой».
Нрав этот завёл далеко. В её зарайском доме стали собираться ссыльные и «неблагонадёжные»; она хранила запрещённую литературу, ещё в 1905 году вылепила бюст Маркса по партийному заказу (первый такой бюст в России, между прочим).
Во время декабрьских событий того же года Голубкина кинулась наперерез казачьей лошади, когда разгоняли толпу рабочих, и только случай уберёг её от копыт.
В марте 1907-го за ней пришли, а в сентябре суд вынес приговор. Спасла болезнь. Адвокат добился освобождения, но под надзором полиции Голубкина оставалась ещё долго.
Между тем к 1914 году её имя звучало совсем по-другому. Музей изящных искусств на Волхонке (ныне Пушкинский) предоставил залы для персональной выставки Голубкиной «В пользу раненых». До неё ни один скульптор в России не удостаивался такой чести.
Современники вспоминали, что плакаты с её именем висели во всех московских трамваях. Голубкина писала сестре Александре накануне открытия:
«Показав свои работы, я буду свободна от страха, что они пропадут, никому неведомые».
Доход от выставки она целиком отдала на помощь раненым.
Но вот война отгремела, революция перекроила страну, и двадцатые годы оказались не слишком хлебным временем для скульптора без постоянного места.
Два года Голубкина преподавала во ВХУТЕМАСе, но общее увлечение авангардом ей не привилось, и она ушла. Чтобы прокормиться, освоила технику резьбы по кости и раковинам: резала камеи для треста «Русские самоцветы», которые шли на экспорт. Обострилась язва желудка, здоровье уходило.
Последними работами стали «Берёзка» (символ юности, так и оставшийся незаконченным) и портрет Льва Толстого. Толстого она лепила по памяти, принципиально не глядя на фотографии.
Говорила:
«Толстой как море, но глаза у него, как у затравленного волка».
Седьмого сентября 1927 года жизнь Анны Голубкиной оборвалась в родном Зарайске. Ей было шестьдесят три. По завещанию семья передала государству более полутора сотен работ.
В 1932 году было решено устроить в мастерской на Большом Лёвшинском переулке музей, и в 1934-м он открылся для публики, первый в стране и четвёртый в мире музей одного скульптора (после Родена, Микеланджело и Торвальдсена).
А восемнадцать лет спустя, в 1952-м, на волне борьбы с формализмом музей ликвидировали. Искусство Голубкиной, той, что лепила рабочих, создала первый бюст Маркса, отдала всю выручку раненым солдатам, объявили «буржуазным».
Коллекцию расформировали, скульптуры раздали по чужим хранилищам. Племянница Вера осталась жить в опустевшей мастерской, сохраняя инструменты и те немногие работы, которые не увезли.
За восстановление музея боролись Вера Мухина, Сергей Конёнков, режиссёр Михаил Ромм. Только в 1976 году музей открыли заново.
Сегодня работы Голубкиной хранятся в Третьяковке, Русском музее и парижском музее Орсе. В её честь назвали кратер на Венере. А мастерская в Большом Лёвшинском снова закрыта, правда на реставрацию.
Вот она, судьба. Женщина без школьного образования, внучка крепостного, получила признание Родена и медаль Парижского салона, а собственная страна трижды закрывала её музей.