Ирина вернулась домой в половине девятого. Ужин давно остыл, Катя смотрела мультики в своей комнате, а Андрей сидел за кухонным столом с таким видом, будто ждал её целую вечность. Она сразу поняла: что-то не так. Слишком тихо, слишком напряжённо.
— Ты чего не ешь? — спросила она, снимая куртку.
— Ждал тебя.
Она улыбнулась, налила чай, села напротив. Андрей смотрел на неё — и в его взгляде не было ни тепла, ни раздражения. Было что-то чужое, холодное, от чего внутри кольнуло.
— Ира, нам надо поговорить.
— Говори.
Он помолчал, провёл рукой по лицу. Встал, прошёлся по кухне, остановился у окна.
— Я больше не люблю тебя.
Она не расслышала. Или не захотела расслышать.
— Что?
— Я больше не люблю тебя. Не знаю, как так вышло. Но я не могу притворяться.
Ирина смотрела на его спину. Слова не укладывались в голове. Десять лет. Десять лет брака, совместные планы, Катя, ремонт, отпуска, ссоры, примирения — и вдруг «не люблю»?
— Это шутка? — голос дрогнул.
— Нет.
— Андрей, повернись.
Он повернулся. Лицо спокойное, глаза пустые. Ирина почувствовала, как пол уходит из-под ног.
— Это пройдёт, — сказала она, сама не веря своим словам. — У всех бывают кризисы. Давай сходим к психологу, съездим в отпуск…
— Не надо. Я всё решил.
Он взял куртку и вышел. Дверь хлопнула. Ирина осталась сидеть, глядя на остывшую тарелку.
Из комнаты донеслось: «Мам, а когда ужин?» Она встала, подошла к плите, открыла крышку — и замерла. Руки тряслись. Она смотрела на картошку, которая уже покрылась плёнкой, и не понимала, что делать.
— Мам?
— Сейчас, зайка. Иди пока.
Она закрыла крышку, прислонилась к холодильнику, зажмурилась. В голове стучало: «Я больше не люблю тебя». Каждое слово — как удар.
---
Первые дни она жила на автомате. Андрей ночевал дома, но на диване в кабинете. Разговаривал только по делу: «Катю из школы забрать?», «Продукты купить?». Вежливый, спокойный, чужой. Ирина ловила себя на том, что следит за ним: как смотрит в телефон, куда уходит, когда возвращается. Она стала той, кем никогда не была — подозрительной, униженной, ищущей ответы.
Она пыталась. Готовила его любимое мясо по-французски, покупала пиво, которое он пил только по пятницам. Он ел, благодарил, но в глазах — ничего.
Однажды она надела то платье. Чёрное, с открытой спиной — в нём она была на их первой годовщине. Андрей тогда сказал: «Ты самая красивая». Сейчас он посмотрел мельком и спросил: «Ты куда-то собралась?»
— Нет, — ответила она. — Просто так.
Он кивнул и ушёл в кабинет.
Ирина стояла перед зеркалом, смотрела на себя — и вдруг с омерзением стянула платье, швырнула на пол. Ей захотелось разбить что-нибудь, закричать, встряхнуть его, заставить смотреть на неё, слышать её.
Вместо этого она села на кровать, обхватила колени руками и просидела так до полуночи, пока за стеной не стихли шаги.
---
Той ночью она взяла его телефон.
Она знала пароль — дата их свадьбы. Пальцы дрожали. Она открыла переписку и увидела её.
«Ты мне снилась».
«Я тоже скучаю».
«Скоро будем вместе».
Её звали Лена. Ирина пролистала вверх — фотографии, планы на выходные, её вопросы: «Когда ты скажешь ей?» Его ответы: «Скоро, любимая. Дай мне время».
Любимая. Он называл другую любимой.
Ирина сидела в темноте, сжимая телефон, и слёзы текли сами. Она хотела ворваться в кабинет, швырнуть аппарат в лицо, кричать: «Ты козёл! Ты сделал из меня дуру!». Но вместо этого она положила телефон на место, вышла на кухню и просидела до утра, глядя, как за окном серый рассвет сменяется розовым.
---
Утром она ждала его на кухне. Когда он вошёл, спросила ровным, почти спокойным голосом:
— Как её зовут?
Андрей замер. На секунду в глазах мелькнуло что-то — испуг? вина? — но он быстро взял себя в руки.
— Не знаю, о чём ты.
— Не ври. Я видела переписку. Лена, да?
Он выдохнул, сел напротив. Молчал так долго, что Ирина уже хотела крикнуть: «Да говори же!»
— Да, — сказал он наконец. — Лена. Познакомились полгода назад. Я не хотел так, но…
— Ты мог сказать. Зачем ты меня мучил?
— Не хотел делать больно.
Ирина рассмеялась. Сухо, горько.
— Не хотел делать больно? Ты полгода врал мне в глаза. Заставлял меня гадать, что я сделала не так. Я себя по кусочкам собирала, думала: может, мало внимания, может, слишком много работаю. А у тебя — другая.
— Ира, прости.
— Не смей. Не смей просить прощения.
Она встала, подошла к окну, прислонилась лбом к холодному стеклу.
— Уходи, — сказала она тихо.
— Ира…
— Уходи сегодня. Я не хочу, чтобы Катя видела, как ты собираешь вещи.
— А Катя? Я хочу её видеть.
— Будем решать. Но сейчас — уходи.
Он ушёл вечером. Собрал сумку, поцеловал спящую дочь в лоб и вышел. Ирина смотрела из окна, как он садится в машину. На душе было пусто и горько.
---
Катя проснулась утром, заглянула в кабинет, потом на кухню.
— А где папа?
— Папа уехал. У него командировка.
— Надолго?
— Не знаю, зайка.
Девочка посмотрела на мать — долгим, взрослым взглядом.
— Мам, ты плачешь?
— Нет, — сказала Ирина, чувствуя, как слёзы текут по щекам. — Просто устала.
Катя подошла, обняла её, прижалась.
— Я люблю тебя, мама.
Ирина обняла дочь в ответ и поняла, что если бы не этот маленький человечек, она бы уже рухнула.
---
Следующие недели были как под водой. Ирина ходила на работу, готовила еду, проверяла уроки, а внутри всё время что-то ныло, болело, не заживало. Она перестала спать — ложилась, лежала с открытыми глазами, прокручивала в голове их жизнь: где она упустила, где не доглядела, почему не заметила, как он отдаляется.
Она стала худеть. Ольга, подруга, заметила:
— Ты таешь на глазах.
— Всё нормально.
— Не нормально. Ты ешь?
— Ем.
— Врёшь.
Ольга приезжала вечерами, сидела с ней, заставляла пить чай, говорила: «Не смей унижаться, он не стоит твоих слёз». Ирина кивала, но плакала по ночам.
Андрей звонил. Сначала часто, потом реже. Хотел видеть дочь. Ирина не запрещала, но Катя вдруг стала отказываться.
— Не хочу, — говорила она.
— Почему?
— Не знаю. Просто не хочу.
Ирина не настаивала. Она не говорила Кате про Лену — не хотела, чтобы дочь ненавидела отца. Но девочка чувствовала. Однажды, когда Андрей приехал к школе, Катя вышла, села в машину, а вернулась молчаливой и грустной.
— Что случилось? — спросила Ирина.
— Ничего, — Катя уткнулась в подушку. — Просто он спрашивал, хочу ли я познакомиться с его новой знакомой.
Ирина замерла.
— А ты?
— Сказала, что нет. Мам, а она красивая?
— Не знаю, зайка. Я её не видела.
Катя помолчала, потом спросила тихо:
— Мам, ты его простишь?
— Нет, — сказала Ирина. — Не прощу. Но это не значит, что ты должна его ненавидеть.
— Я не ненавижу, — Катя зевнула. — Я просто больше не жду, когда он придёт.
---
Прошёл год. Ирина сменила работу — ушла в небольшую фирму, где платили меньше, но была спокойная атмосфера. Записалась в бассейн, купила новое платье, начала чаще улыбаться. Не потому, что забыла — она не забыла. Просто научилась жить с этой болью.
Однажды вечером она сидела на кухне, пила чай с корицей — Катя приучила. Девочка делала уроки в комнате, напевала что-то. За окном зажигались фонари.
Телефон пиликнул. Сообщение от Андрея: «Как Катя? Передай привет». Ирина посмотрела на экран, подумала и набрала: «Нормально. Передам». Закрыла диалог.
Она вдруг поняла, что не ждёт больше от него ничего. Ни звонка, ни извинений, ни возвращения. Не потому, что простила — потому что внутри, наконец, стало тихо.
Катя вышла из комнаты.
— Мам, я хочу хомяка.
— Хомяка?
— Давно хочу. Папа обещал, но… — она махнула рукой. — Ты же купишь?
Ирина улыбнулась.
— Куплю. Но только если ты сама будешь за ним ухаживать.
— Конечно!
Катя обняла её, потом убежала договариваться об условиях. Ирина осталась сидеть, смотрела на чашку, на тёплый свет в комнате дочери, на свои руки, уже спокойные.
Она вдруг подумала: как же долго она шла к этой тишине. Как уговаривала себя простить, надеялась, умоляла. А нужно было просто перестать ждать.
За стенкой Катя напевала что-то весёлое. Ирина допила чай, встала, вымыла кружку. Завтра нужно было купить клетку, корм, опилки. Мелочи, из которых складывается жизнь. Её жизнь. Их жизнь.
Она выключила свет на кухне, прошла в комнату, поцеловала дочь в макушку.
— Спокойной ночи, зайка.
— Спокойной ночи, мама. Ты сегодня улыбаешься.
— Да, — сказала Ирина. — Улыбаюсь.
Она закрыла дверь и почувствовала, как внутри наконец-то отпустило. Не сразу, не вдруг, но отпустило. И стало легко — так легко, как не было целый год.