В императорской семье имя никогда не было просто красивым звуком, который понравился матери или удачно лег на отчество. В России Нового времени, особенно в XVIII–XIX веках, имена очень чутко реагировали на перемены в политике, культуре и представлениях о престижном, а сами Романовы, правившие страной до 1917 года, превратили некоторые женские имена почти в часть династического языка. Поэтому, если говорить именно о Российской империи, а не о допетровской Руси вообще, в центре этого языка оказываются не десятки имен, а несколько особенно весомых: те, что повторялись у императриц, великих княгинь, жен наследников и дочерей царствующего дома, — и с каждым новым поколением звучали все более «по-имперски».
Первой в этом ряду почти неизбежно должна стоять Екатерина — не потому, что она древнее других, а потому, что именно это имя в русской имперской памяти превратилось в нечто большее, чем просто имя. Его христианский источник — святая Екатерина Александрийская, одна из самых почитаемых раннехристианских мучениц, которую традиция связывала с ученостью и мудростью; но в России его настоящий государственный вес создали уже не святцы, а трон. Сначала была Екатерина I, вошедшая в русскую историю как жена Петра Великого и императрица, а затем — Екатерина II, немецкая принцесса по рождению, правившая Россией с 1762 по 1796 год и сделавшая свое имя почти синонимом масштаба, силы и европейского блеска. После нее «Екатерина» в императорском доме уже не звучала нейтрально: в ней слышались не только благочестие и благородство, но и власть, и характер, и ясное ощущение женщины, которая пришла не украшать династию, а определять эпоху.
Но если Екатерина дала имени имперский размах, то Анна напомнила, что аристократическое величие может быть не только блестящим, но и тяжелым. Анна Иоанновна была дочерью Ивана V и племянницей Петра I; в 1710 году ее выдали замуж за герцога Курляндского, а в 1730-м она взошла на русский престол. И именно в этом имени имперская власть впервые зазвучала не как праздник, а как церемония, дисциплина и почти давящая торжественность. В Анне нет той ослепительной эффектности, которую потом так охотно вспоминали за Елизаветой или Екатериной, но есть то, без чего не бывает старой монархии, — вес. Имя словно стоит неподвижно, не стараясь нравиться, и потому выглядит особенно убедительным: не кокетливым, не салонным, а государственным. После Анны Иоанновны это имя навсегда сохранило в имперском слухе оттенок суровой законности.
А затем в том же императорском именослове особенно ярко зазвучала Елизавета — имя не новое для христианской традиции, но именно в XVIII веке получившее при русском дворе особый блеск. Исследователи русской антропонимии прямо связывают имена дочерей Петра I, Анны и Елизаветы, с поворотом России к общеевропейскому монархическому горизонту; это были уже имена не старой московской замкнутости, а новой державы, которая хотела говорить на общем языке двора, блеска и международного величия. Но если Анна в этом ряду звучала почти грозно, то Елизавета почти сразу обросла сиянием. Дочь Петра I и Екатерины I, императрица Елизавета Петровна, правившая с 1741 по 1761 год, поощряла образование и искусство, при ней появились Московский университет и Академия художеств, а придворная роскошь стала почти политическим инструментом. Поэтому и само имя приобрело особый оттенок: в нем слышались не только происхождение и высокий ранг, но и двор, и золото залов, и дорогая уверенность женщины, которая знает, что на нее смотрят.
После этих трех громких имен XVIII века особенно естественно звучит Мария — не как вспышка, а как основа. Это имя не нужно было поднимать на высоту силой одного царствования, потому что за ним с самого начала стояла безупречная христианская легитимность: имя Богородицы, матери Иисуса, почти неуязвимое для капризов моды. Именно поэтому в императорской семье Мария со временем превратилась в знак устойчивости. Очень показательно, что жена Павла I, принцесса София Доротея Вюртембергская, войдя в русскую династию, получила имя Мария Федоровна; позднее Марией Александровной звали супругу Александра II. Так имя стало не столько эффектным, сколько необходимым: не тем, которым поражают воображение, а тем, которым закрепляют род, трон и преемственность. Если Екатерина обещала масштаб, а Елизавета — блеск, то Мария внушала доверие. Она не нуждалась в пышности, потому что сама звучала как законная и прочная середина имперского мира.
К XIX веку имперский именослов становится строже, холоднее, собраннее, и лучше всего это слышно в имени Александра. Пожалуй, самая известная носительница этого имени в поздней империи — Александра Федоровна, супруга Николая II, последняя российская императрица. Немецкая принцесса по рождению, она вошла в русскую историю уже под новым именем и под тем новым смыслом, который имя обрело в династии: сдержанность, закрытость, серьезность, готовность нести на себе не только драгоценности, но и весь груз эпохи. Александра в императорском доме звучит не так празднично, как Елизавета, и не так органично-мягко, как Мария, — зато в ней есть особая позднеимперская порода, почти трагическая по своему внутреннему строю. Это имя не столько украшает женщину, сколько заключает ее в рамку высокого долга.
И уже в самом конце этой линии особенно интересно звучит Ольга — имя гораздо более древнее по корням и гораздо более тихое по позднему имперскому послевкусию. Его исток уходит в древнюю Русь, к святой равноапостольной княгине Ольге, первой женщине-правительнице Руси и первой из правящего дома, принявшей христианство. Поэтому даже в блестящем и европеизированном Петербурге оно несло с собой память о куда более старом слое русской государственности. В императорской семье позднего времени это имя оживает уже по-другому, почти камерно, и оттого особенно трогательно. Ольга Александровна, дочь Александра III, сестра Николая II, художница и одна из последних великих княгинь, прожившая долгую жизнь уже после крушения империи, придает этому имени совсем иной оттенок, чем тяжелые короны XVIII века. В Ольге меньше церемонии и больше живого лица, меньше трона и больше памяти. И, возможно, именно поэтому она так хорошо завершает этот ряд: после Екатерин, Анн, Елизавет, Марий и Александр имя Ольга звучит уже не как формула двора, а как эхо большой династии, ставшее почти человеческим.
Если посмотреть на весь этот ряд сразу, порядок становится почти очевидным. Екатерина открывает его как имя масштаба, Анна сгущает его до тяжести власти, Елизавета наполняет блеском двора, Мария превращает в династическую норму, Александра переводит в строгий и тревожный XIX век, а Ольга уводит к позднему, тихому послевкусию империи. Так выстраивается не просто список красивых имен, а целая историческая дуга: от триумфального самоощущения империи к ее более сдержанной, почти личной памяти. И, пожалуй, именно поэтому эти имена до сих пор кажутся аристократическими: за каждым из них в русской истории стоит не звук, а прожитая эпоха.