Глава первая
Последний рубеж
Всякое на свете бывало. Не каждую историю в этом мире можно услышать из чьих-то уст. Порой события давних лет просто рассыпаются, словно пепел на ветру. Тогда возможно — любой вымысел на самом деле мог когда-то случиться?
Размышлял Пётр Иваныч, сидя на броне танка, и с ухмылкой чесал свой подбородок.
— Уж не знаю, с чего вдруг у тебя философские мысли пошли, друг, — послышался голос товарища. — Явно не к добру это.
А следом — единогласный смех в подтверждение этой фразе.
— Будет тебе, — отозвался кто-то из люка. — В танковом дивизионе всё не так плохо. В особенности учитывая, что нам обещали привезти новую технику.
— А подоспеют ли? — спросил молодой, тот, что сидел на левом траке и чистил ветошью затвор.
— Успеют-успеют! — махнул рукой Пётр. — А даже если нет — будем стоять до конца.
Он перевёл взгляд обратно на горизонт, затянутый дымом от снарядов. Там, за полем, за редкой посадкой, за оврагом, где утром была деревня, теперь стояла сплошная стена гари. Немцы били уже третий день. Без остановки. Сначала артиллерией, потом с воздуха, потом опять артиллерией. А они держались.
Танков у них было семь. Семь Т-34, потрёпанных, дымящих, с заклепками, которые сыпались от каждого попадания, но всё ещё стреляющих. Семь экипажей, тридцать человек. Тридцать человек против танковой дивизии, которая прела на восток, ломая всё на своём пути.
— Командир, — подошёл сержант в прожжённом ватнике, лицо в копоти, глаза красные от недосыпа. — На левом фланге наши отошли. Приказа не было, сами. Немцы там теперь. До обеда будут у нас.
Пётр кивнул. Не удивился. Знал, что так будет. Ещё вчера понял, когда связь прервалась и радио замолчало.
— А правый? — спросил он.
— Правый держится. Пехота там, человек двадцать. Говорят, будут стоять.
— Будут, — сказал Пётр. — И мы будем.
Он спрыгнул с брони, хлопнул ладонью по башне. Держись, машина. Родная. Они вместе с ней прошли от Москвы до этих полей. Она в них верила, и они в неё верили.
— Собрать всех, — сказал он сержанту. — Через пять минут совещание.
Собрались тут же, у подбитого «тигра», который они вчера сожгли. Сидели прямо на земле, курили, кто-то жевал сухарь. Семь командиров экипажей и он, старший лейтенант Пётр Иванович Жаров. Двадцать восемь лет, а уже седой. Война не красит.
— Мужики, — сказал он, обводя всех взглядом. — Связи нет. Пехота слева отошла. Справа — держатся, но их мало. Нам обещали технику, но придёт она или нет — неизвестно.
— Придёт, — буркнул старшина Ковалёв, пожилой, ещё с финской. — Должна.
— Должна, — согласился Пётр. — Но мы на это не рассчитываем. Задача у нас одна: держать этот рубеж до последнего. Пока не подойдут наши. А подойдут они или нет — нам неведомо. Но приказ есть приказ.
— А если не подойдут? — спросил молодой, тот, что чистил затвор. Звали его Лёнькой, лет ему было девятнадцать, воевал третий месяц.
— Если не подойдут, — сказал Пётр, — мы всё равно держим. Чтоб другие успели. Чтоб заслон поставить. Чтоб немцы не прошли.
— Значит, стоять, — сказал Ковалёв.
— Всё верно братцы. Я не стану скрывать того что возможно всех нас ждёт гибель, но покуда бьются наши сердца мы не отпустим руки ради тех кто ждет нас и надеяться что этот ад вскоре закончится!
Помолчали. Кто-то затянулся, выдохнул дым. Кто-то посмотрел на небо — чистое, голубое, мирное. Хорошо бы по такому небу летать, а не воевать.
— Танки заправили? — спросил Пётр выдыхая с задумчивым взглядом.
— Заправили, — ответил механик-водитель первого экипажа, дядька Гриша. — Снарядов мало. По три-четыре на ствол.
— Будем бить прицельно, — сказал Пётр. — Каждый выстрел — во врага. Не в воздух. Поняли?
— Поняли.
Он ещё раз обвёл всех взглядом. Молодые, старые, обожжённые, контуженные, но свои. Те, кто не побежал.
— В укрытия, — сказал он. — Ждать. Как пойдут — огонь по команде.
Вернувшись к своему танку, Пётр залез в башню. Там было тесно, пахло соляркой и порохом. Наводчик, Ваня, молодой парень из-под Рязани, сидел на своём месте, перебирал снаряды.
— Командир, — сказал он, — а правда, что нас тут всех положат?
— Неправда, — ответил Пётр. — Мы сами их положим и вернёмся домой к семье.
— А если нет?
— Если нет — значит, не судьба. Ты, Ваня, о другом думай. О том, как точно стрелять. О том, чтоб каждый снаряд — в цель. А остальное не твоя забота а уже других. Главное отдай всего себя без сожалений поставленной задаче.
Ваня кивнул, но видно было, что страшно. И Петру было страшно. Он знал, что их мало, что немцев много, что подкрепление, скорее всего, не успеет. Но он знал и другое: если они не удержат — немцы пройдут, выйдут в тыл, окружат тех, кто ещё держится. А там — дивизия, госпиталь, деревни, где бабы с детьми. Нельзя. Никак нельзя.
Из люка донеслось:
— Командир! Немцы идут!
Он выглянул. На горизонте, на той самой дымной черте, появились точки. Много точек. Танки. И за ними — пехота.
— По машинам! — крикнул Пётр. — Приготовиться парни!
В голове застучало. Он перекрестился быстро, по-детски, как в детстве перед тем, как нырнуть в речку с ребяческим смехом.
— Господи, помоги..
Заряжающий, Степан, толкнул снаряд в казённик. Ваня приник к прицелу. Пётр схватился за поручни.
— По головному, — сказал он. — Огонь!
Танк дрогнул, выстрел грохнул так, что заложило уши. Снаряд ушёл в сторону немецкой колонны, поднял фонтан земли. Мимо.
— Не торопись, — сказал Пётр говоря тихим голосом словно на рыбалке.— Ещё.
Второй выстрел. Попадание. Головной танк дёрнулся, из него повалил чёрный дым и послышались крики немцев.
— Есть! — крикнул Ваня с радостью в голосе.
— По второму! Огонь!
А рядом уже били остальные. Земля гудела, воздух ревел, немецкие снаряды ложились всё ближе. Один разорвался рядом с их танком, осколки застучали по броне, как град.
— Не ссы, парни! — крикнул Пётр. — Держимся до конца!
Они держались 2 часа.
Два часа — это много, когда каждый выстрел может стать последним. Когда вокруг горят свои и чужие танки, когда дым ест глаза, а крики раненых перекрывают грохот. Когда знаешь, что отступать некуда.
К четырём часам у них осталось два танка. И десять человек. Остальные — в дымящихся коробках, в воронках, в поле, которое теперь было сплошным месивом из грязи, крови и металла.
— Командир, — крикнул Ваня, — снаряды кончаются! Два осталось!
— Бить будем, — сказал Пётр.
Он высунулся из люка. Немцы шли. Танков уже не было — только пехота. Цепью, во весь рост, с автоматами наперевес. Шли уверенно, зная, что сопротивление почти сломлено.
— Пехота, — сказал Пётр. — Двести метров.
Ваня приник к прицелу.
— Вижу.
— Огонь.
Снаряд ушёл в гущу немецкой цепи, разметал их, как кегли. Крики, пыль, кровь. Но остальные шли.
— Ещё, — сказал Пётр.
Второй снаряд. Ещё один разрыв. Ещё убитые.
— Всё, — сказал Ваня. — Пусто.
Пётр посмотрел на поле. Немцы залегли. Пережидали. Их было много. Слишком много.
— Что делать, командир? — спросил Степан с дрожью в голосе.
Пётр полез в карман, достал наган. Проверил обойму — полная.
— Выходим, — сказал он. — Пехотой.
— Куда? — спросил Ваня.
— Вперёд, — ответил Пётр. — На последний бой.
Он вылез из люка, спрыгнул на землю. Вслед за ним вышли оставшиеся 7 бойцов.
-Палите со всего чего только можете, теперь нам уже точно некуда отступить.
Они легли за гусеницами, за мешками с песком, за всем, что могло укрыть от пуль. Немцы поднялись и пошли.
— Сто метров, — сказал Пётр. — Ждём.
Пятьдесят.
— Огонь!
Они стреляли из всего, что было. Из автоматов, из нагана, из карабина, который Степан достал из танка. Стреляли и кричали. Кричали «ура», кричали матом, кричали «за Родину». А немцы падали и снова шли.
Их осталось четверо. Потом трое. Потом двое.
Пётр лежал за гусеницей, перезаряжал наган. Рядом Ваня стонал, раненный в плечо.
— Командир..— прошептал он, — уходите. Я вас прикрою.
—Молчи сопляк— сказал Пётр. — Лежи и не рыпайся.
Он выглянул. Немцы были в двадцати метрах. Их было много. Он поднял наган, выстрелил раз, другой. Третий.
И в этот момент сзади, со стороны леса, ударили.
Пётр не понял сначала что произошло. Потом увидел. Танки. Наши. И за ними — пехота. Бежали, стреляли, кричали «ура!».
— Наши, — прошептал Ваня. — Наши пришли. После этих слов он упал от бессилия.
Пётр опустил наган, сел на землю. Смотрел, как наши танки врубаются в немецкую цепь, как пехота бежит, как немцы разворачиваются или опешив не знают куда бежать ловя пули лицом.
— Успели, — сказал он. — Чёрт возьми, успели..
Он смотрел на поле, на дымящиеся остовы своих танков, на тела товарищей, которые остались там, в поле, навсегда. И плакал. Не стыдясь, не прячась.
— Держались, — сказал он. — Мы держались.
В тот день они удержали рубеж. Немцы не прошли. Их остановили, смяли, отбросили. А через неделю дивизия пошла в наступление. Но это уже другая история.
А эту — историю о семи танках и тридцати человеках, которые стояли насмерть, чтобы другие могли жить, — рассказывал потом Пётр Иваныч своим внукам.
Сидя на лавочке у дома, в мирном, тихом дворе, гладя старого пса, он говорил:
— Всякое на свете бывало. Не каждую историю можно услышать из чьих-то уст. Но эту вы запомните. Потому что она — правда. И потому что такие люди были. И вы — будьте. Стоять до конца. Не сдаваться. Помните.