Алексей ворочался в постели и никак не мог уснуть. Последние дни жизнь кидала его из огня в полымя, но сегодняшний случай вообще ставил мозги в тупик. — Как? Как такое возможно? — подумал он и поймал себя на улыбке. — Надо же! Давно забыл про того пацана из детдома, никому не нужного паренька, который однажды попал в мое отделение. А судьба вот как повернула.
Уличный фонарь ярко светил в окно, так что вся палата просматривалась насквозь: и стол, и стул, и коробка конфет, уже наполовину опустевшая. Алексей и сам не вспомнил, когда в последний раз видел эти сладости в продаже. Когда-то он их просто обожал.
Оказывается, нашелся на свете человек, который запомнил эту его старую слабость и раздобыл заветную коробку, чтобы сделать приятное. Значит, не зря он вкалывал. Ни копеечная зарплата, ни вечные задержки, ни тяжелый труд. Бывало, хотелось плюнуть на все и уйти из районной больницы в место подороже, но каждый раз что-то удерживало.
Не мог Алексей бросить коллег и пациентов, просто не мог. Ругал себя за это, но держался. Даже когда друг детства открыл автосервис и звал администратором с нормальными деньгами. Даже когда жена называла его неудачником. Даже когда дочь родилась, и в двушке стало совсем тесно вчетвером.
Уход с поста заведующего пульмонологией казался ему предательством. Он устроился сюда сразу после ординатуры. Сначала под началом у доктора матери, потом сам повел больных. Со временем у Алексея проснулось настоящее чутье — шестое чувство, которое помогало ставить диагнозы и подбирать лечение.
Особо запоминались дети. Для них было отдельное отделение, но оно часто ломилось от наплыва, и малых привозили к Алексею на этаж. Сейчас такое случалось редко, а раньше, когда больница была меньше, дети попадали сюда чуть ли не ежедневно.
И вот сегодня, сам оказавшись пациентом, Алексей вспомнил одного — детдомовского пацана лет двенадцати-тринадцати с пневмонией. Не просто так вспомнил. За годы через отделение прошли тысячи людей, всех не удержишь в голове. Но Степа, Степа был особенный. И напомнил о себе самым неожиданным образом.
Тогда Алексей уже считался среди своих авторитетом. Молодой, но со знаниями: его мнение уважали, у него советовались даже старшие коллеги. К тому моменту он понял — пульмонология его стихия.
Сюда везли с разными болячками дыхалки: синюшные губы, бледная кожа. Алексей научился узнавать своих издалека — на улице, в магазинах, в парках. Ставил диагнозы, прикидывал схемы лечения, внедрял их, подходил к каждому случаю с душой. И люди снова дышали полной грудью.
Качество жизни пациентов после лечения резко менялось в лучшую сторону. Врач испытывал огромную радость, когда видел бывшего больного здоровым, полным сил, счастливым. Колоссальная отдача. К сожалению, не все истории заканчивались хорошо. Алексей быстро отмечал тех пациентов, у которых было не так много шансов на выздоровление, — по каким-то едва уловимым для других признакам.
Вот и Степка, тот самый мальчишка из детдома, был как раз из таких. Алексей хорошо помнил, как подростка оформляли в приемном покое. Степу привезли две женщины: интернатовская медсестра и, видимо, кто-то из воспитателей. Они отвечали на вопросы принимающей медсестры, заполняли бумаги, а на кушетке, прислонившись спиной к стене, сидел он.
Степка. Худой, бледный, темно-русая челка почти закрывает глаза, торчащие лопатки. Мальчик мерил температуру, футболка топорщилась из-за градусника, засунутого под мышку. Алексею сразу не понравился взгляд паренька: тусклый, без интереса. Сразу было видно — пацан очень болен, и шансы на выздоровление, к сожалению, невелики.
Алексей до сих пор помнил, как тогда сжалось сердце от жалости к мальчишке. — Я сделаю все, что смогу, — решил он. Потом был осмотр. Температура под сорок, критическая сатурация, хрипы в легких. — Анализы показывают сильнейшее воспаление, — Алексей негодовал. — Как они довели ребенка до такого? Почему не обратились за нормальной помощью раньше?
Местная медсестра пичкала Степку бесполезными таблетками: жаропонижающими, обезболивающими, даже противокашлевыми. Мальчику становилось все хуже. К моменту поступления состояние было уже критическим. Рентген показал пневмонию с обширным поражением легких, и Степу перевели в реанимацию.
Подключили к аппарату ИВЛ, начали вводить нужные препараты. Степа то ли заснул, то ли потерял сознание. Алексей сидел рядом и смотрел на худенького подростка: такой бледный, что почти сливался с белой наволочкой. Совсем юный и, по сути, никому не нужный — это читалось и в потухшем взгляде, и в общей неухоженности.
— Сирота, тут и так всё ясно, — мрачно думал Алексей. Жизнь в детдоме, понятно, не сахар. В ту ночь он боялся отходить от мальчишки: казалось, стоит ему выйти, и произойдет непоправимое. Состояние ребенка было слишком нестабильным. К счастью, в отделении ночь прошла спокойно: старые пациенты шли на поправку, новых не поступало.
Дежурная медсестра несколько раз заглядывала, предлагала зайти в комнату отдыха, прилечь, выпить чаю. Алексей отказывался. — Не время, — чувствовал он. — Опасно его оставлять. И не зря тревожился. Около четырех утра Степке резко стало хуже: он посинел, захрипел, так и не приходя в сознание.
Алексей мгновенно вызвал дежурного реаниматолога, и вдвоем они несколько мучительно долгих минут возвращали мальчишку к жизни. Все получилось: паренек задышал, писк приборов снова стал ровным, как и должен быть. Алексей выдохнул с облегчением. — Пронесло.
До утра он не отходил от постели. Уже понимал, что самый тяжелый момент позади и непосредственная опасность миновала. Грудная клетка Степки ровно вздымалась и опускалась.
При мысли о том, что могло бы случиться, не окажись он рядом в критическую минуту, Алексея передергивало. У них с женой недавно родился сын, Тимофей, щекастый, смешной малыш. Сейчас он мирно сопел в своей кроватке. Они с Ириной окружили новорожденного теплом и заботой, каждый день дарили ему внимание и ласку. Казалось, все это жизненно необходимо маленькому человеку.
Тимофей буквально расцветал от их улыбок, объятий, добрых слов. — А этот Степка? Как живется ему и таким, как он? — думал Алексей. Мальчишка поступил в реанимацию в тяжелейшем состоянии, и виноваты в этом взрослые, которые вовремя не забили тревогу. Было уже почти девять утра, скоро Алексею предстоял обход, а затем сдача смены коллегам.
А никто за все это время так и не позвонил, чтобы узнать о состоянии паренька. Алексей с жалостью посмотрел на мальчика. Ему показалось, что щеки ребенка чуть-чуть порозовели, совсем немного. Лечиться Степе предстояло еще долго, но кризис миновал, и появился шанс, что все у него будет хорошо. Алексей не удержался и легко взъерошил русые волосы юного пациента.
Выздоровление Степы шло тяжело и медленно. Поражение легких оказалось слишком обширным. Дышать мальчику было трудно, от любой нагрузки он закашливался до тошноты. Его временно сняли с аппарата ИВЛ, но о переводе в обычную палату говорить было рано: то и дело у подростка резко падала сатурация, и приходилось давать кислород.
Алексей проводил у кровати маленького пациента много времени. Они подолгу разговаривали — когда Степе хватало сил. История мальчика и его жизнь в детском доме потрясали Алексея до глубины души. Больше всего поражало равнодушие персонала.
Однажды Степа ровным, почти будничным голосом рассказал, что несколько старших детдомовских парней постоянно его задевают: отбирают еду, заставляют убирать за ними постели, дежурить, цепляются по мелочам, ставят подножки, щелкают по лбу, оскорбляют. Как-то раз они жестоко избили Степу за непослушание — и всё это происходило при молчаливом согласии воспитателей и нянечек. Мальчик говорил об этих вопиющих вещах так, будто это обычное, само собой разумеющееся явление.
Он был не единственным в такой роли. В детском доме считалось нормой, что старшие обижают младших. Есть те, кто издевается, и есть жертвы. Для детдомовских детей это стало привычным фоном, частью повседневности. Помощи ждать было неоткуда: воспитатели закрывали глаза и советовали «разобраться самим».
— И как тебе одному против такой толпы? — мрачно думал Алексей. Как худенькому, физически слабому мальчишке тягаться с группой здоровых, озлобленных подростков? Сотрудники детдома к тому же придумывали для воспитанников унизительные наказания за самые безобидные проступки. Степа рассказывал, как однажды простоял на коленях в углу коридора в одном белье почти пол-ночи — всего лишь за то, что рисовал после отбоя, с фонариком под одеялом. Это заметила дежурная воспитательница и страшно разозлилась.
На выходки сильных и тех, кто уже мог дать отпор, персонал смотрел сквозь пальцы. Им разрешалось почти всё. А вот на слабых взрослые отрывались по полной. Из рассказов Степы Алексей понял, что воспитатели просто срывают на детях свою злость, вымещают на них собственное бессилие. Мысль об этом казалась врачу по-настоящему страшной.
Степа не жаловался. Алексей вытягивал из него подробности, задавая осторожные, наводящие вопросы. Мальчишка говорил о своей жизни ровным тоном, как о чем-то обычном. Для него всё это было нормой. Он и не подозревал, что может быть иначе.
Однажды Алексей не выдержал и написал письмо в городскую администрацию. Не называя имен и фамилий, чтобы не подставить Степана, он описал в записке то, что творится в стенах детского дома. Потом слышал, что после его обращения туда приезжала комиссия, проводились проверки, опрашивали воспитанников. Изменилось ли что-то по-настоящему, врач не знал, но очень надеялся, что хоть немного помог этим детям и Степе в частности.
Постепенно между пациентом и доктором сложились особые, очень теплые и доверительные отношения. Мальчик с нетерпением ждал, когда Алексей зайдет в палату реанимации, и каждый раз улыбался ему, даже если сил почти не оставалось. Врач старался его рассмешить, приободрить, рассказывал анекдоты и забавные истории из своего детства, просил скорее поправляться.
Алексей убеждал Степу, что нужно как можно быстрее идти на поправку: в город приехал дельфинарий, и детдомовских ребят туда наверняка поведут. Значит, к концу месяца Степе нужно быть в строю.
Однажды, когда Алексей, как обычно, заглянул к мальчишке, в кармане его халата запиликал телефон. Звонила жена, Ирина коротко попросила купить по дороге домой молока и тут же отключилась.
— Это что, «Лунная соната» Бетховена была? — поинтересовался Степа.
Он говорил о мелодии звонка.
— Красивая музыка.
— Да ты в классике разбираешься, — улыбнулся Алексей. — Интересуешься? Или вас там, в детском доме, музыке обучают?
— Ну, я же не всегда в детском доме рос, — спокойно ответил мальчишка.
— Да? А я-то думал, что тебя из роддома туда перевели, — задумчиво произнес Алексей. — В документах что-то такое видел. Или я ошибаюсь?
— Не ошибаетесь. Настоящая мама отказалась от меня сразу. Я ее не знаю и не знаю, почему она так сделала. Меня действительно перевели в дом малютки прямо из роддома.
У Алексея сжалось сердце. Совсем недавно он забирал из роддома жену с крошечным сыном. Гости, шарики, море цветов и улыбок. Родные и друзья радостно встречали нового члена семьи. Это был праздник, событие. Мужчина едва сдерживал слезы, когда впервые отогнул уголок конверта и увидел сморщенное красное личико сына. С того дня осталось много фотографий, и когда Тимофей подрастет, он с интересом будет их разглядывать.
А у Степы как это было? Скорее всего, он лежал в одиночестве в палате отказников. Говорят, такие дети почти не плачут — будто заранее понимают, что к ним все равно никто лишний раз не подойдет. Потом, завернутого в серое казенное одеяльце, его перевезли в дом малютки, где вряд ли особенно обрадовались новому ребенку: еще один рот, еще больше забот для персонала.
— Я жил в доме малютки, — продолжил Степа. — Почти ничего не помню из того времени. А потом меня перевели в детский дом. И уже оттуда, когда мне было примерно четыре года, меня усыновили. Мужчина и женщина. Богатые. Мы жили в большом доме, там даже бассейн был.
Сначала Степе казалось, что он попал в рай. Новые родители много занимались его воспитанием. К мальчику приходил преподаватель музыки, давал уроки игры на фортепиано. Отец научил его плавать, и вскоре почти каждый день Степан устраивал заплывы в своем собственном бассейне. Его возили в город на занятия футболом. Тренировки Степе не нравились, но, чтобы не огорчать родителей, он делал вид, что в восторге, старался, выкладывался, чтобы его хвалили тренеры и педагоги. Пусть знают, что не зря выбрали именно его.
Он очень хотел быть для них идеальным сыном — вдруг передумают и вернут обратно.
У Степы была отдельная комната, просторная, стильно обставленная. Шкафы ломились от игрушек и одежды.
— Это моя мама, — с теплотой вспоминал мальчишка. — Она очень любила ходить со мной по магазинам.
Отец почти все время проводил на работе, а вот она… Они могли часами бродить по торговым центрам. Часто с ними была одна из ее подруг с детьми примерно Степиного возраста. Для мальчика эти многочасовые прогулки были настоящим испытанием: он не разделял страсть приемной матери к покупкам.
продолжение
Рекомендую 👍👍👍 👇👇👇