Геннадий стоял перед собственной дверью и не мог в нее войти. Ключ не подходил. Он повернул его раз, другой… бесполезно. Потом он увидел записку. На белом тетрадном листке, приклеенном скотчем к двери, аккуратным Иркиным почерком было выведено: «Пока она есть в твоей жизни, ты здесь не живешь. Это мамин дом».
Он постоял возле двери еще немного, а потом тихонько спустился во двор.
***
Лиды не стало в феврале. Они прожили вместе тридцать четыре года, больше чем полжизни. Первые месяцы он был как в тумане. Ходил на завод, где работал мастером, возвращался, разогревал что-то из морозилки и садился перед телевизором.
Ирка, незамужняя, бездетная тридцатидвухлетняя дочь, жила с родителями. После Лидиного ухода она осталась с отцом. Она готовила, убирала, выполняла и другую домашнюю работу.
Они почти не общались, каждый замкнулся в своем горе.
***
А вскоре в жизни Геннадия Петровича появилась Наталья. Познакомились они на погосте, она недавно похоронила супруга. Они разговорились, обменялись телефонами, стали общаться и встречаться.
Наталья была другая, непохожая на Лиду ни внешне, ни характером. Если Лида больше молчала, Наталья говорила. Там, где Лида терпела, Наталья спорила. До выхода на пенсию она была учительницей начальных классов, а теперь жила в своей однушке, разводила фиалки, подрабатывала репетиторством и читала романы.
Во время своих встреч они гуляли по набережной, ели мороженое на лавочке, ходили в кино на дневные сеансы.
Он не прятался от дочери и сразу ввел ее в курс дела.
- Я... познакомился с женщиной, - сказал он ей как-то за завтраком, - ее зовут Наталья.
Ирка выслушала его, потом встала, ушла в свою комнату и закрыла дверь.
***
С этого момента началось.
Сначала из шкафчика исчезла его чашка с надписью «Лучший папа», подаренная ему дочерью лет десять назад. Лидиных фотографий на стенах стало как будто бы больше, теперь жена смотрела на Геннадия в буквальном смысле из каждого угла.
А однажды вечером Ирка вышла из своей комнаты и сказала ровным, чужим голосом:
- Если ты ее сюда приведешь, я уйду.
- Ира… - начал он.
- Мы маму похоронили недавно! - воскликнула дочь. - Ее не стало здесь, в этой квартире! А ты… Ты через три месяца нашел себе...
Она не договорила и густо покраснела.
Геннадий промолчал. Какое-то время отец и дочь смотрели друг на друга, а потом Ирка сказала:
- В общем, так, папочка. Или она, или я. Выбирай.
Наталью он к себе не водил, сам ходил к ней. Они пили чай с вареньем, смотрели старые фильмы, Наталья рассказывала ему про своих учеников, а он - про свой завод. Иногда засиживался допоздна, и Наталья говорила «оставайся», а он качал головой и ехал домой на последнем автобусе к дочери.
Однажды Наталья сказала:
- Гена, она тебе не мать. Она дочь. Дочь не может запрещать отцу жить.
- Вот именно… - вздохнул мужчина. - Она моя дочь.
Они немного помолчали.
- Судя по тому, что ты рассказывал о Лиде, - осторожно сказала Наталья, - она точно не хотела бы, чтобы ты сидел в четырех стенах и смотрел на ее фотографии.
Он это знал. Лида сказала бы: «Гена, не глупи. Живи». Она всегда была разумнее и добрее.
Да, но Ирка... Он не мог потерять еще одного человека. Одну потерю он худо-бедно пережил, вторую - вряд ли переживет.
***
А потом были эти замки.
Он спустился во двор и сел на скамейку. Формально квартира принадлежала Лиде, но между ними этот вопрос никогда не вставал. Он делал здесь ремонт, платил коммуналку, чинил краны, переставлял по необходимости мебель. И вот, на тебе… «Ты здесь не живешь».
Он снова поднялся и позвонил в дверь - раз, другой, третий. Потом позвал:
- Ира, открой.
Ему никто не ответил.
- Ира, это и мой дом тоже.
В квартире было тихо.
Он сел на ступеньку. Соседка с четвертого этажа, Валентина Семеновна, прошла мимо, посмотрела на него с любопытством, но ничего не сказала.
Геннадий набрал Иркин номер, и она сбросила звонок. Набрал еще раз, она опять сбросила.
Тогда он позвонил Наталье.
- Приезжай ко мне, - сказала она. - Прямо сейчас.
***
И он приехал. Наталья не лезла к нему с разговорами, не утешала, не ругала Ирку. Она просто была рядом, и дышать от этого становилось чуть легче.
Когда Геннадий прилег на диван, Наталья принесла одеяло, присела рядом и сказала тихо, почти робко:
- Ты ведь выберешь ее. Я знаю. Я бы тоже выбрала.
Он посмотрел на нее и вдруг увидел то, чего раньше не замечал: не учительницу, не женщину с фиалками, а человека, который тоже боится остаться один. У Натальи был сын, который жил в другом городе. Он звонил раз в месяц, а на праздники присылал деньги переводом.
Она однажды обмолвилась:
- Я для него просто пункт в списке дел.
Наталья не ставила Геннадию условий. Она просто сидела рядом и ждала.
- Я никого не выбираю, - сказал Геннадий, - это не так работает.
- Так не работает, - согласилась Наталья, - но так обычно бывает.
Ночью он не спал и все думал.
- Когда все пошло не так? - размышлял Геннадий. - Может, это было еще при Лиде, когда Ирка рассталась с парнем, с которым прожила два года, и вернулась домой?
Или когда ее сократили, и она сперва полгода лежала на диване, а потом пошла работать на ненавистную работу просто потому, что нужно было на что-то жить? Мир сжался для нее до размеров родительской квартиры, а потом матери не стало, и она поняла, что даже этот ее «мир» оказался ненадежным.
Ирка не просто замки сменила. Она пыталась удержать то единственное, что у нее осталось: мамину квартиру, мамины фотографии и мамины вещи.
И папу, который принадлежал маме и больше никому.
***
Утром он поехал не на работу, а домой.
Позвонил в дверь, и Ирка открыла ему. Она была бледная, с красными глазами, видимо, тоже не спала всю ночь.
- Ира, - сказал он и вошел, - давай сядем и поговорим.
Она отступила. Он вошел в квартиру и сразу увидел, что на вешалке висит Лидин плащ. Бежевый, с поясом. Лида носила его последнюю осень, а Ирка достала его из шкафа и повесила на самое видное место.
Они сели на кухне друг напротив друга.
- Ира, - он говорил ровно, потому что за ночь нашел нужные слова, - мамы больше нет. Я любил ее тридцать четыре года и буду любить, пока я жив. Но… ее нет с нами, а я жив. И ты жива. И нам… надо как-то жить дальше.
- Ты ее предал, - прошептала Ирка.
- Нет. Я встретил человека, хорошего и теплого. Это не предательство. Предательство, это… когда живой добровольно перестает жить. Как мы с тобой последние месяцы.
Ирка встала, губы ее болезненно скривились.
- Красиво говоришь, - сказала она, - это она тебя научила?
- Ира…
- Мама полгода перед уходом жаловалась на сердце! - воскликнула дочь. - Полгода! А ты не слышал. Ты никогда никого не слышишь. И сейчас не слышишь!
Это было несправедливо и справедливо одновременно. Лида жаловалась, он помнил. Он говорил: «Сходи к врачу». Она не ходила. Он не настоял. Это было, и он носил это в себе каждый день.
- Я виноват, - сказал Геннадий, - в том, что не настоял. Да. Но не в том, что живу.
Ирка развернулась и ушла в свою комнату.
***
Он остался. Допил чай, вымыл чашку и поставил ее на сушилку. Потом подошел к окну и стоял, глядя на мокрый двор пять минут, десять, двадцать… Уйти значило признать поражение, остаться и ждать значило унизиться. Он стоял.
Прошел, наверное, час. Может, меньше, он не смотрел на часы. Из своей комнаты вышла Ирка. Она подошла к отцу и встала рядом, плечо к плечу, лицом к окну.
- Я боюсь, - сказала она после долгой паузы, - боюсь, что ты уйдешь к ней, а я останусь одна. Совсем одна. У меня больше никого нет. Ты понимаешь? Никого.
Он обнял ее, неуклюже, непривычно, они не обнимались, наверное, лет двадцать. Она не отстранилась и вдруг уткнулась лбом ему в плечо.
- Я никуда не уйду, - сказал он, - я твой отец, и я всегда им буду. Но и запрещать мне жить ты не можешь. Мне шестьдесят, Ира. Не сто. У меня еще есть время, и я хочу прожить его по-человечески.
Они долго молчали. Потом она высвободилась, вытерла лицо рукавом, шмыгнула носом и сказала хрипло:
- Ладно. Ладно. Пусть... Пусть приходит. На чай.
За окном шел дождь. В квартире было тепло и пахло мятой. Впервые за долгое время двое людей сидели на одной кухне, не чувствуя себя виноватыми за то, что живы.
А замки он обязательно поставит прежние. Завтра.
В субботу Наталья приехала на чай, и они с Иркой, наконец-то, познакомились. Когда Наталья уехала к себе, дочь ничего не сказала. Но больше она отцу не мешала.
От автора: Ирка сменила замки и не пустила отца домой. Она защищала память о маме или перешла черту?