– Глеб, заедь к Наташе. Надо кроватку детскую забрать, затащить наверх и собрать, она одна не справится.
Наташа недавно развелась, ребенок еще маленький, лифт не работает с весны. Глеб кивнул, отпросился с работы, собрался и уехал в темно-синей толстовке с капюшоном, привезенной мной из Калининграда. Я дала адрес, продиктовала Наташин телефон и пошла к себе делать вечерний укол.
Привычный ритуал: ампула из контейнера в холодильнике, спиртовая салфетка, щипок в складку кожи пониже пупка. Синяки на животе накапливались слоями, желтые под свежими лиловыми, и я думала о том, ради чего все это.
Ради ребенка, которого мы с Глебом так хотели.
Когда стемнело, а от него не было ни звонка, я набрала сама. Он ответил рыхлым голосом, с ленивыми паузами между словами.
– Да все нормально, кроватку собрал, – сказал он, и где-то рядом побулькивало масло на сковороде. – Наташа ужин готовит в благодарность. Я тут немного выпил, приеду на такси.
Глеб не пил даже по праздникам. Бокал шампанского на Новый год, да и тот стоял почти нетронутый до утра. А тут за рулем, в чужой квартире, у женщины, которую толком не знал. Я переспросила.
– Ну да, немного, – повторил он с интонацией человека, которого поймали, но который надеется, что обойдется. – Рыба, между прочим, отличная.
Рыба. Я схватила сумку и поехала к ним.
Подъезд пах сыростью. Дверь приоткрыта, из щели тянуло жареным маслом. В квартире было натоплено до духоты. Глеб сидел на кухонной табуретке, привалившись к холодильнику, в одной футболке, а синяя толстовка висела на спинке стула.
Рядом стояла початая бутылка и порезанный огурец на разделочной доске. Наташа появилась из коридора в коротких шортах и свободной майке, с мокрыми волосами.
И заговорила так, будто я зашла по приглашению:
– Ой, приехала! Сейчас рыба будет, садись.
Она закинула прядь за ухо и улыбнулась. Мой муж сидит за бутылкой у разведенной женщины, а я в это время колю себе уколы в живот. От этого контраста скрутило где-то под ложечкой.
– Глеб, поехали домой, – сказала я.
Он поднял на меня мутные глаза и мотнул головой.
– Да погоди ты, сейчас поем и поеду.
Я взяла его за руку и потянула. Он высвободился, тяжело, с раздражением, и снова откинулся к холодильнику. Тащить его вниз без лифта я бы не смогла при всем желании, поэтому я вытащила из его кармана ключи от машины, убрала к себе и пошла к двери.
– Такси вызовешь, – бросила я.
На лестнице я села на ступеньку, прямо на холодный бетон, и прижала ладони к коленям. Через минуту встала и спустилась к машине.
Дома накинула цепочку на дверь и легла в одежде. Он не пришел ни через час, ни позже. Утром я сняла цепочку, а к обеду он появился, помятый, тихий. Прислал перед этим сообщение: «Уснул, прости. Ничего не было».
Нормальный мужик в любом состоянии добрался бы до дому.
Мы жили в одной квартире как соседи. Глеб стелил себе в гостиной, а в холодильнике на верхней полке стоял контейнер с ампулами, прогестерон, фолиевая, витамины, весь наш арсенал, собранный за месяцы обследований. Глеб каждый раз отводил от него взгляд.
Он заходил ко мне, садился на край кровати и объяснял, что заснул от усталости, что Наташа просто была благодарна, что я выдумываю. Я не отвечала.
Валя, моя старшая сестра, приехала в субботу без звонка, с коробкой эклеров. Выслушала все и отмахнулась:
– Ты с ума сошла. Мужик помог, та налила рюмку, он уснул. А ты трагедию делаешь.
– Он никогда не пил у чужих.
– Потому что никто не наливал, – Валя откусила эклер. – Не приписывай ему хитрость, которая есть только в твоей голове.
Она уехала, а я осталась с надеждой, что преувеличиваю. Это длилось до вечера, а потом Наташа написала мне в мессенджер: «Спасибо за Глеба! Кроватка стоит идеально, Ромка уже спит. Вы оба золотые!»
И смайлик с сердечком. «За Глеба», будто я одолжила ей вещь. Впрочем, Наташа и раньше не чувствовала границ. Могла позвонить в полночь поболтать, приходила без предупреждения, садилась на любой кухне как у себя, а если кто-нибудь намекал, что это неудобно, искренне удивлялась.
Пока Глеб был в душе, я взяла его телефон. Переписка с Наташей была удалена вся. Но в галерее, куда мессенджер сохранял фотографии автоматически, нашлось фото. Наташа у собранной кроватки, волосы распущены, широкая улыбка, подпись «Мой спаситель».
Не «наш», не «спасибо семье», а «мой». И переписку удалил, значит, было что удалять.
Я переслала фотографию в общий чат подруг, где и Наташа состояла. Подписала: «Девочки, кому еще нужна помощь по дому? Я, оказывается, мужа в аренду сдаю».
Наташа не ответила, только вышла из чата. Зато Глеб влетел в комнату, мокрый, с полотенцем на бедрах.
– Ты рылась в моем телефоне?
– А ты удалил переписку с женщиной, у которой ночевал, – ответила я, и на этом разговор закончился.
На следующий день из клиники позвонили подтвердить дату переноса. Я сказала «конечно» и положила трубку, а потом долго сидела с телефоном в руке, потому что это «конечно» уже ничего не значило.
Вечером Валя позвонила, голос ее был непривычно тихий:
– Мне Света переслала твое сообщение из чата. Всю ночь думала, хотела промолчать, но не могу. Мой Сережа тоже ей помогал. Осенью карниз вешал. Тоже задержался, тоже «просто посидели». Я тогда отмахнулась, а сейчас вспомнила и запретила ему к ней ездить. Он не спорил.
Она повесила трубку, а я сидела в темноте на кухне, и контейнер с ампулами позвякивал от вибрации холодильника.
Утро перед последним уколом пришло серым и теплым, с тополиным пухом за окном. Глеб сварил кофе, поставил мне чашку на стол и ушел, не сказав ни слова, будто извинялся действием, потому что словами уже не получалось. Я обхватила чашку ладонями и подумала, что еще совсем недавно мы сидели здесь вместе, обсуждая пеленки и кроватки-качалки.
Звонок в дверь раздался ближе к обеду. Наташа стояла на пороге с темно-синей толстовкой, аккуратно сложенной. После позора в чате я не ожидала увидеть ее здесь, но лицо у нее было спокойное, даже приветливое.
– Глеб забыл у меня. Постирала даже, – она протянула толстовку с улыбкой.
Толстовка из Калининграда. Я покупала ее в маленьком магазинчике на острове Канта, выбирала между синей и серой, потрогала, понюхала и взяла синюю, потому что Глебу шел этот цвет.
И вот она, пахнущая чужим цветочным кондиционером, в руках женщины, которая стирает вещи моего мужа.
– Не переживай, – добавила Наташа таким заботливым голосом, каким говорят с больными детьми. – Я за ним хорошо присмотрела.
Я взяла толстовку и закрыла дверь. Прижала к лицу: чистый хлопок, незнакомый порошок, ни следа Глеба, будто его из этой вещи вымыли.
Положила толстовку на тумбочку, прошла на кухню и набрала клинику.
– Мне нужно отменить перенос.
Девушка запнулась, предупредила, что цикл придется повторять, что гарантий при разморозке нет. Я выслушала и повторила:
– Отмените.
Глеб появился на кухне, когда я положила трубку.
– Ты что сделала?
– Отменила.
– Но мы же хотели. Вместе…
– Вместе, – повторила я, и слово прозвучало горько. – Я не стану рожать в семье, где мне приходится гадать, в чьей квартире ночует отец моего ребенка.
Он опустился на стул и закрыл лицо ладонями, большими и сухими, которые совсем недавно собирали Наташину кроватку.
– Ничего не было, – глухо сказал он.
– Может, и не было. Но ты удалил переписку. Ночевал у нее. И что-то между нами сломалось, иначе не удалял бы.
Я открыла холодильник, достала контейнер с ампулами и поставила на стол рядом с толстовкой, пахнущей Наташиным домом. Конечно, я понимала цену: месяцы подготовки, синяки на животе, коридоры клиники, ожидание. Все это отменилось одним звонком, и легче не стало, стало пусто.
К концу лета Глеб перевез вещи к матери. Мы не подавали на развод, просто перестали жить вместе. Он звонил по вечерам, я видела имя на экране и не брала трубку, не из мести, а потому что не знала, что сказать. Ампулы я убрала на антресоль, чтобы не видеть их каждый раз, когда открываю холодильник.
Наташа исчезла из общего чата, но не из жизни. Через знакомых я узнала, что она попросила мужа Светы помочь со стиральной машиной. Света рассказала это со смехом, еще не понимая, к чему смеется.
Иногда я доставала из шкафа синюю толстовку и держала в руках. Она пахла уже моим порошком, но мне каждый раз казалось, что я чувствую тот цветочный кондиционер.
Мы хотели ребенка. Шли к нему через уколы и анализы, через тихие вечера, когда Глеб клал ладонь мне на живот с его созвездием синяков и говорил, что «все получится».
А потом он уехал собирать чужую кроватку, и что-то сломалось так тихо, что я не услышала. Стоила ли моя правда всего того, от чего я ради нее отказалась?