Ох, дорогие мои, есть в нашем Заречье два дома. Стоят почти на одной улице, и из окон одного виден огород другого. И живут в них два брата, Андрей и Егор Поликарповы. Оба уже седые, спины согнуты работой, а смотрят друг на друга, как волки. Десять лет уже смотрят. Или, вернее, не смотрят. Делают вид, что соседа не существует.
На днях ко мне прибежала Нина, жена старшего, Андрея. Сама бледная, руки трясутся.
- Семёновна, спасай! Андрей совсем плох. Кашляет так, что стены дрожат, дышит со свистом, температура третью ночь не спадает.
Я собрала свой чемоданчик, пошла. Захожу в их избу - а там беда. В нос ударил запах сырости, плесени. В углу на потолке - огромное мокрое пятно, с него по обоям змеятся темные ручейки. И прямо с потолка - кап… кап… кап… в подставленный таз. А на лежанке под тремя одеялами лежит Андрей, хрипит, и каждый вздох ему с болью дается.
- Ты что же это, милый мой, - говорю, а сама его слушаю, - дом-то у тебя плачет, а ты вместе с ним и болеешь. Воспаление легких у тебя, Андрей. Серьезное дело. В район надо, в больницу.
А он только головой мотает: «Не поеду». Упрямый, как все Поликарповы.
А ведь дом этот крепкий, ладный, на высоком фундаменте. Их отец строил, на совесть. И жили они в нем большой семьей, дружно. Егор, младшенький, после школы уехал в райцентр, на автобазу устроился. Женился, там и осел. А Андрей так и остался с матерью, Полиной Аркадьевной. Он всегда был домашний, к земле привычный.
Егор в городе крутился, деньги матери присылал. Думал, помогает. А Андрей тут, рядом. Каждый день дров наколоть, воды принести, огород вскопать. Когда Полина Аркадьевна слегла - он и сидел с ней, и ухаживал, и ночи не спал. Нина, жена его, во всем помогала. А Егор наезжал по выходным, привозил гостинцы, посидит часок и обратно. У него своя жизнь, дела.
И вот, когда матери не стало, тут-то все и началось. Завещания она не оставила. Просто перед самой смертью, когда Егор приехал, она взяла руку Андрея и сказала тихо: «Дом… Андрюшеньке… Он со мной был…»
Что тут было после похорон… Я до сих пор помню этот крик на всю улицу. Егор, почерневший от горя, кричал на брата:
- Ты ее настроил против меня! Я вам деньги слал, всю жизнь помогал, а ты ее обхаживал, чтобы дом себе забрать! Это и мой дом! Отцовский!
А Андрей, тихий, молчаливый Андрей, вдруг ответил ему так, что у меня мороз по коже пошел:
- Деньги твои бумажные. А я горшки за ней выносил. Ты приезжал на час, а я жил с ней двадцать четыре часа. Ты свой выбор сделал, когда уехал. Вот и уезжай.
Егор тогда хлопнул дверью так, что чуть стекла не вылетели. Позже сгоряча, продал свою квартирку в райцентре и на эти деньги приобрёл тут, старую, покосившуюся избёнку - чтобы, значит, доказать, что он тоже корень пустил, что он не чужой на этой земле.
И вот прошло десять лет как Андрей стал хозяином большого отцовского дома. Только хозяйство это его и съедало. Дом большой, требует мужских рук, а Андрей уже немолод. То крыша потечет, то забор покосится. Он один все латал, пыжился, но дом ветшал на глазах. А гордость не позволяла у кого-то помощи просить. Особенно у брата.
И вот дошло до того, что крыша прохудилась так, что вода полилась прямо в комнату. Начались дожди осенние, затяжные, холодные. Неделю льет, не переставая. Андрей пытался сам на крышу лезть - поскользнулся, упал, спину зашиб. Так и слег в этом сыром, плачущем доме.
Я выписала ему лекарства, уколы сделала, а сама думаю: «Ведь пропадет мужик». Нинка одна его не вытянет. И крышу не починит.
Вышла я от них, иду по раскисшей дороге, а навстречу - Егор. Угрюмый, смотрит в землю. Прошел мимо, даже головы не поднял. А я остановилась и говорю ему в спину:
- Егор. Брат твой помирает. В доме, за который вы друг другу глотки готовы были перегрызть. Теперь этот дом его и хоронит. Течет прямо на него.
Он вздрогнул, остановился. Но не обернулся. Постоял так с минуту и пошел дальше, еще быстрее. «Ну, все, - думаю, - окаменели сердца. Не достучишься».
А на следующее утро дождь перестал. Выглянуло солнце, лужи блестят. И тут слышу - скрип по улице. Тачка садовая, колесо у нее одно, старое, давно не мазанное. Выглянула в окно своего медпункта и глазам не поверила.
К избе Андрея катил тачку Егор. А в тачке - три листа шифера, аккуратно уложенные, и ящик с инструментами. Тяжело ему было, видно, что надрывается, но катит упрямо.
Подошел к дому, молча сгрузил шифер у стены. Нашел лестницу, приставил и полез на крышу.
Тут дверь у Андрея скрипнула. Вышел он на крыльцо, закутанный в тулуп, бледный, шатается. Встал и смотрит наверх, где брат его возится.
Егор его увидел. Перестал стучать молотком. И они смотрели друг на друга. Десять лет молчания висели между ними в этом тихом утреннем воздухе. Никто не сказал ни слова. Ни «прости», ни «спасибо».
Андрей постоял, покашлял в кулак, а потом развернулся, зашел в сарай и вынес ящик с гвоздями. Молча поставил его у основания лестницы. И ушел в дом.
Я смотрела на них и плакала. Не от радости, нет. От горечи. От того, сколько лет жизни, сколько несказанных слов, сколько тепла было выброшено, сожжено в печке этой дурацкой гордости. Дом они конечно починят. А вот дыры в душах - их уже никаким шифером не залатать.
И как тут судить, дорогие мои? Кто из них был прав, а кто виноват? И стоит ли любая, даже самая крепкая изба, того, чтобы родной брат стал тебе чужим человеком?
Если по душе пришлась история - обязательно подписывайтесь. Будем вместе вспоминать, плакать и от души радоваться простым вещам.
Огромное вам человеческое спасибо за каждый лайк, за комментарий, за то, что остаётесь со мной. Отдельный, низкий поклон моим дорогим помощникам за ваши донаты - это большая поддержка ❤️
Ваша Валентина Семёновна.