Автобус дёрнулся на повороте, и Виола отшатнулась от поручня, задев локтем чужое плечо. Она уже открыла рот, чтобы извиниться, но слова застряли где-то между горлом и губами.
Федя стоял в трёх шагах от неё, в проходе между сиденьями, и пересчитывал деньги. Её деньги.
Пятитысячные купюры веером расходились в его пальцах, он слюнявил большой палец и отделял каждую с нарочитой медлительностью.
- Федь, послушай...
- Чего слушать-то? - Он даже не поднял глаз. - Сорок две тысячи. За унитаз, за кран в ванной, за то, что я с тобой полгода возился.
Считай, по-божески.
Пожилая женщина в соседнем кресле отвернулась к окну с той особенной брезгливостью, с какой отворачиваются от чужого позора.
- Я ничего не ломала. Ты же знаешь.
- Знаю, не знаю - какая разница? - Федя наконец посмотрел на неё, и в его взгляде не было ни злости, ни удовольствия, только скучающая уверенность человека, привыкшего забирать чужое. - Договора нет. Прописки нет.
Кому ты жаловаться пойдёшь?
Виола отступила к двери и положила ладонь на холодную ручку. Автобус снова тряхнуло, кто-то за спиной кашлянул с осуждением - не на Федю, на неё, потому что она мешала проходу.
- Вещи мои...
- На остановке стоят. В пакетах.
Радуйся, что не выкинул.
Он убрал деньги во внутренний карман куртки и похлопал по нему ладонью, как похлопывают сытого пса.
Виола смотрела в окно, где за мутным стеклом проплывали облезлые фасады Купчино - панельные девятиэтажки, ларьки с шаурмой, рекламные щиты, обещавшие счастье в кредит. Она примеряла на себя другую жизнь, в которой можно не пересчитывать копейки до аванса, не благодарить за крышу над головой, не извиняться за собственное существование.
Двери разъехались с шипением пневматики.
Федя вышел первым и даже не обернулся.
***
Три месяца назад комната в его квартире казалась спасением.
Виола тогда только уволилась из колл-центра - нервы не выдержали, врач выписал успокоительное и велел сменить работу. Съёмная комната на Сортировочной подорожала вдвое, хозяйка требовала заплатить за два месяца вперёд, а на карточке оставалось одиннадцать тысяч рублей и сорок копеек.
- Без договора дешевле, - объяснил тогда Федя, добродушно улыбаясь. - Я тебе как человеку, ты мне как человеку. Зачем государству лишнее знать?
Она согласилась.
Первый месяц прошёл тихо. Федя появлялся редко - он сдавал ещё три квартиры в том же доме и постоянно куда-то ездил, решал вопросы, разбирался с жильцами.
Виола устроилась продавцом в книжный на Бухарестской, получила аванс, заплатила за комнату и почувствовала себя почти живой.
На второй месяц начались придирки. Пятно на линолеуме.
Царапина на подоконнике. Вмятина на двери, которая была там ещё до её вселения.
- Я фотографии делал, - говорил Федя, и голос его становился всё более масляным, всё более уверенным. - Всё задокументировано. Ты же не хочешь, чтобы владелец узнал, что ты тут живёшь?
Виола не хотела. Она продолжала платить.
А потом наступил апрель, и в день очередной зарплаты Федя просто вытащил деньги из её сумки, пока она варила кофе на кухне, и сказал, что это компенсация, и что ей лучше уехать сегодня же, и что вещи он выставит на улицу через час.
Она даже не успела испугаться - только почувствовала, как что-то внутри затвердело и замерло.
***
Пакеты действительно стояли у остановки.
Два чёрных мешка для мусора, набитых одеждой, книгами, обувью. Виола подхватила их и пошла прочь, не оглядываясь на автобус, не оглядываясь на Федю, который наверняка смотрел ей вслед из окна.
Держала спину прямо. Не расплакалась.
Проспект Славы тянулся серой лентой, с обеих сторон зажатый однотипными домами. Виола свернула во двор, срезая путь к метро, и едва не налетела на велосипед.
Дедушка затормозил в последний момент, переднее колесо замерло в сантиметре от её колена.
- Простите, - выпалила она машинально. - Простите, я не смотрела, виновата...
Старик уставился на неё поверх очков, нахмурился и молча покатил дальше.
Виола стояла посреди двора с двумя пакетами и смотрела ему вслед. Она всегда извинялась первой, даже когда не была виновата.
Привычка осталась с детства - из маленькой квартиры на окраине Тихвина, где отец пил, мать кричала, и единственным способом выжить было не задевать ни чьё терпение.
Она двинулась дальше, мимо детской площадки с облезлыми качелями, мимо трансформаторной будки, мимо чьего-то гаража с покосившимися воротами.
У подъезда шестнадцатиэтажного дома стоял мужчина в светлом плаще и говорил по телефону.
- Да, Лер, я понял. Нет, не сегодня.
Я перезвоню.
Он убрал телефон и повернулся - и Виола узнала его раньше, чем сама себе в этом призналась.
- Славик?
Мужчина нахмурился, скользнул взглядом по её лицу, по чёрным мешкам в руках, по грязным кроссовкам.
- Мы знакомы?
- Это я. Виола.
Мы в одном классе учились. В Тихвине.
Ты сидел за последней партой и всегда списывал у меня геометрию.
Он моргнул. Перебрал что-то в памяти.
Улыбнулся вежливо и отстранённо.
- А, точно. Виола.
Слушай, извини, я сейчас опаздываю. Ты в Питере?
Давно?
- Восемь лет.
- Здорово, здорово. - Он уже смотрел на часы. - Ну, бывай. Если что - найдёмся в сетях.
И пошёл к припаркованному кроссоверу, не оглядываясь.
Виола смотрела ему вслед, как он пикает брелоком, садится за руль, уезжает. Внутри поднималась детская обида - горячая, солёная, глупая.
Они дружили десять лет, до самого выпускного. Он обещал, что будет звонить из университета.
Он не позвонил ни разу.
Это не его вина, подумала она.
Просто люди меняются.
***
В метро она простояла три остановки, прижавшись спиной к дверям. На Звёздной вышла и долго петляла по дворам, не зная, куда идти.
Паспорт остался в квартире Феди, в ящике тумбочки у кровати.
Без паспорта она не могла снять жильё. Не могла устроиться на новую работу, если потеряет эту.
Не могла получить зарплату на карту, потому что карта была привязана к старому номеру телефона, а симку она потеряла ещё в марте.
Нужно было вернуться.
К шести вечера она стояла у знакомого подъезда, сжимая в руке ключ, который Федя так и не забрал.
Дверь в подъезд открылась с привычным скрипом. Лестничная клетка пахла варёной капустой и чем-то кислым, подъездным.
За дверями квартир шла обычная вечерняя жизнь - бормотал телевизор, звенела посуда, кто-то негромко ругался.
Виола поднялась на третий этаж и остановилась перед дверью с номером "47".
Изнутри доносился плач.
Тонкий, детский, захлёбывающийся. И голос Феди - резкий, обрывистый:
- Хватит реветь! Сколько раз говорить - не трогай мои вещи!
- Папа, я нечаянно...
- Нечаянно! Всегда у тебя нечаянно!
Виола подняла руку и нажала на звонок.
За дверью стало тихо.
Потом - шаги, шуршание, щелчок замка.
Федя открыл дверь и уставился на неё с выражением человека, которого застали за чем-то неприличным. Машинально одёрнул футболку, заправил её в спортивные штаны.
- Чего надо?
- Паспорт. Ты его не отдал.
За его спиной, в глубине коридора, стоял мальчик лет пяти с заплаканным лицом. В руках он держал обломки пластикового робота.
Увидев Виолу, он прижался к ноге отца и спрятал лицо.
Федя дёрнулся - и замер.
Виола увидела, как его лицо меняется. Как холодная уверенность на мгновение уступает место чему-то другому - может быть, смущению, может быть, страху.
Ей вдруг стало ясно, каким был её отец в те минуты, когда к ним приходили гости и заставали его пьяным и злым. Точно таким же.
С тем же выражением. С той же торопливой попыткой выглядеть нормальным.
- Тумбочка у кровати, - проворчал Федя. - Забирай и проваливай.
Она прошла мимо него в комнату. Нашла паспорт, сунула в карман куртки.
Мальчик смотрел на неё из коридора - исподлобья, настороженно, готовый спрятаться при первом резком движении.
- Я жду, - бросил Федя.
***
Виола остановилась у двери, держа в руках паспорт, и посмотрела на Федю.
- Ты ведь не владелец этой квартиры.
Он скрестил руки на груди.
- И что?
- Я видела квитанции за коммуналку. Они лежали на холодильнике, когда я переезжала.
Владелец - Николаев Пётр Сергеевич, восемьдесят второго года. А ты подписываешь их сам.
Почерк другой, но фамилия та же. Ты подделываешь подписи, Федь.
Он побледнел.
Сел на пуфик в прихожей - не сел даже, а осел, будто ноги отказались его держать.
- Ты ничего не докажешь.
- Мне и не нужно ничего доказывать. Мне достаточно позвонить Петру Сергеевичу и рассказать, как ты распоряжаешься его недвижимостью.
Сдаёшь комнаты без договора, берёшь деньги наличкой, а ему отстёгиваешь треть от реальной суммы.
Федя молчал. Мальчик в коридоре перестал плакать и смотрел на них с испуганным любопытством.
- Это дефект по шву, Федь. - Виола говорила спокойно, почти мягко. - Вся твоя красивая схема рушится, если владелец узнает правду. Ты потеряешь доверенность.
Потеряешь доступ к квартирам. Потеряешь деньги, которые уже потратил.
- Чего ты хочешь?
- Забрать своё.
Он вытащил пачку из внутреннего кармана. Отсчитал купюры, разглаживая каждую пальцами - медленно, ненавидяще, с той особенной злостью, которая бывает у людей, вынужденных отдавать награбленное.
- Здесь сорок две.
- Здесь сорок. И семь ты взял в прошлом месяце за якобы испорченный смеситель.
Итого сорок семь.
Он сглотнул. Добавил ещё семь тысяч.
- Забирай и убирайся.
Виола спрятала деньги в паспорт, паспорт - в карман.
- Прощай, Федь.
Она вышла на лестницу и услышала, как за спиной захлопнулась дверь. Мальчик что-то сказал отцу - тихо, неразборчиво.
Внизу гулко стучали шаги - кто-то поднимался навстречу.
***
Продуктовый магазин на углу работал до десяти.
Виола зашла за хлебом и молоком - просто чтобы убедиться, что деньги настоящие, что она действительно их вернула, что всё это не приснилось.
У кассы стояла молодая женщина с тёмными кругами под глазами и тем особенным выражением лица, которое бывает у людей, привыкших считать каждый рубль. Рядом с ней - мальчик лет пяти, прижимавший к груди пластикового робота.
Тот самый робот. Только целый.
Виола поняла: это не тот же мальчик. Просто похож.
Просто те же игрушки, те же слёзы, та же жизнь на грани.
Женщина выкладывала на ленту молоко и половину батона.
- Простите, - сказала Виола кассирше, - этот чек на акцию пробьёте? Каждый сотый покупатель, бесплатная корзина до пятисот рублей.
Кассирша подняла бровь, но посмотрела на Виолу - на её измотанное лицо, на её чёрные мешки у ног - и кивнула.
- Конечно.
Женщина обернулась, не понимая.
- Это какая-то ошибка...
- Никакой ошибки. - Виола улыбнулась. - Повезло.
Она заплатила за свой хлеб и вышла на улицу.
***
Питер дышал ранним апрелем - холодным, сырым, пахнущим бензином и талым снегом. Фонари горели жёлтым, отражаясь в лужах на асфальте.
Виола села на скамейку у автобусной остановки, положила рядом пакеты и посмотрела вверх.
Небо было серым, низким, равнодушным.
Она думала о мальчике с роботом. О женщине, которая не провалилась сквозь землю от унижения.
О том, что справедливость не всегда громкая - иногда она похожа на акцию в магазине, на случайную удачу, на чью-то невидимую руку.
Она достала телефон и набрала номер подруги из книжного.
- Лен, привет. Можно у тебя переночевать?
Я расскажу, когда приеду.
Автобус подъехал к остановке.
Виола встала, подхватила пакеты и шагнула в открывшиеся двери.
Прошлая жизнь осталась позади - в квартире с поддельными подписями, в глазах человека, который её не узнал, в детской привычке извиняться за собственное существование.
Двери закрылись.
Автобус тронулся и повёз её прочь.