Она стояла в дверях с тёплым пирогом в руках. Сын даже не обернулся. А через минуту она уже знала, что он назвал её «старой мышью».
— Эта старая мышь испортит нам вечер, — голос Димки прозвучал лениво, чуть раздражённо, будто речь шла о мухе, бьющейся в стекло.
Вера стояла в дверях кухни. В правой руке — связка ключей с круглым брелоком автосалона. В левой — пакет с пирогом, который она пекла с четырёх утра, потому что Димка в детстве любил именно такой, с яблоками и корицей. Она и сейчас положила чуть больше сахара в начинку, чем нужно. Просто однажды, лет в восемь, он сказал: «Мам, а сделай послаще».
Сладкоежка. Вырос, а привычка брать самое сладкое, самое вкусное, самое лучшее — осталась.
Невестка Кристина сидела за столом и крутила бокал за тонкую ножку. Не подняла глаз. Может, неловко было. А может, и нет.
— Я ей скажу, что нам надо уехать. Она постоит, помнётся и уйдёт, — продолжил Димка. — Главное, не давай ей садиться. Если сядет — всё, на два часа.
Кристина хмыкнула:
— Она обидится.
— Переживёт. Ей не привыкать.
Вот это «ей не привыкать» прошило Веру насквозь, как зимний сквозняк через щели в старом доме в Сосновке, где она выросла. Там мать учила её: «Дети — это долг, который никогда не отдают. И не надо ждать». Мать оказалась права. Но одно дело — знать, и совсем другое — стоять с ключами от машины, на которую ты копила три года, откладывая с медсестринской зарплаты, и слышать, как тебя называют старой мышью.
Вере пятьдесят четыре. Не старуха. Не мышь. Хотя если честно, она и правда стала тише за последние годы. Научилась входить бесшумно, говорить коротко, не задерживаться. Это началось, когда Димка женился на Кристине два года назад и переехал в новостройку на другом конце города. Вера тогда отдала часть накоплений на первоначальный взнос по ипотеке.
Она стояла и думала: войти или уйти?
Пирог в пакете ещё был тёплый.
Вера тихо положила ключи на тумбочку в прихожей, развернулась и вышла. Дверь за собой прикрыла так аккуратно, что замок даже не щёлкнул.
Она позвонила Юлии уже из автобуса. Юлия работала вместе с ней в поликлинике, в регистратуре — женщина язвительная, разведённая дважды, с таким чувством юмора, что пациенты иногда забывали, зачем пришли.
— Юль, он назвал меня старой мышью.
В трубке была пауза. Потом Юлия сказала медленно и отчётливо:
— Вера, я сейчас скажу тебе вещь, за которую ты меня возненавидишь. Но я скажу. Ты сама его таким вырастила.
— Юль…
— Нет, дослушай. Ты ему квартиру — пожалуйста. Машину — пожалуйста. Пирог в четыре утра — пожалуйста. А он привык, что ты — обслуживающий персонал. Бесплатный и безотказный. Знаешь поговорку? Посади свинью за стол — она и ноги на стол. Я не про Димку, я про ситуацию. Хотя и про Димку тоже.
Вера молчала. За окном автобуса тянулись одинаковые дома с одинаковыми балконами.
— Ты ключи оставила? — спросила Юлия.
— На тумбочке.
— Вера. Вера! Машина на кого оформлена?
— На меня. Я хотела сегодня переоформить, подарить…
— Не вздумай. Слышишь? Не вздумай. Машина — твоя. Пока договор дарения не подписан — твоя собственность. Забери ключи.
— Я не могу вернуться.
— Тогда я сама съезжу, — сказала Юлия. — Какой адрес?
— Юль, не надо скандала…
— Какой скандал? Я культурная женщина. Два развода — и ни одного скандала. Правда, без штанов. Но это детали. Диктуй адрес.
Юлия приехала к Димке через сорок минут. Позвонила в дверь. Димка открыл — растрёпанный, в домашней футболке.
— Здравствуйте, я от Веры Николаевны, — сказала Юлия вежливо, как учительница на собрании. — Она попросила забрать ключи. Вон они лежат.
И показала пальцем на тумбочку.
Димка опешил. Не успел ничего сообразить — Юлия уже взяла ключи, кивнула и вышла. Быстро, чисто, без лишних слов.
***
На лавочке у подъезда ее дома сидел извечный дед в кепке и кормил голубей семечками. Голуби толкались и наглели. Дед посмотрел на Веру, на пирог в её руках, и сказал:
— Что назад-то несёшь пирог? Не приняли?
— Не зашла, — ответила Вера.
— А, — кивнул дед, будто это всё объясняло. Потом добавил: — У меня дочка в другом городе. Четвёртый год не звонит. Я ей на юбилей отправил перевод — тридцать тысяч. Она даже не написала «спасибо». Знаешь, что я сделал?
— Что?
— Ничего. Сижу, кормлю голубей. Голуби хоть прилетают.
Он засмеялся, но смех был нехороший, пустой.
Вера села рядом. Отломила кусок пирога, протянула деду. Тот взял, откусил, пожевал серьёзно.
— Сладкий, — сказал он. — Кто-то многое теряет.
Димка перезвонил Вере через семь минут.
— Мам, тут какая-то женщина пришла, сказала, что ты просила… Ключи забрала. Что происходит?
— Я их забрала, Дим.
— В смысле? Ты же мне её подарила!
— Нет. Я хотела подарить. Но передумала.
— Мам, мы же договаривались…
— Мы договаривались, что я куплю тебе машину. А ты пообещал, что будешь возить меня по субботам за продуктами, помнишь? Потому что мне тяжело с сумками. Ты приехал один раз. В феврале. Сейчас октябрь.
Димка замолчал. Вера слышала, как на заднем фоне Кристина что-то говорила — быстро, зло, неразборчиво.
— Мам, я не понимаю, что на тебя нашло. Ты обиделась на что-то?
— Я не обиделась, Дим. Я услышала.
И повесила трубку.
Руки тряслись. Вера сидела на кухне своей однушки. Перед ней стоял пирог, от которого она отломила кусок для деда у подъезда. Она смотрела на этот пирог и вспоминала, как Димка-подросток прибегал из школы, бросал рюкзак в угол и кричал с порога: «Мааам, есть пирог?» И она всегда отвечала: «А когда у меня не было?»
Когда он заболел свинкой в третьем классе, она две недели не спала, дежурила у его кровати — температура не падала, а скорая в их район ехала по сорок минут. Когда он разбил чужую машину в девятнадцать лет — без прав, по пьяни, — она заплатила за ремонт и не сказала ни слова. Когда он бросил институт на третьем курсе, она проглотила и это.
Может, Юлия права. Может, она сама.
Но разве любовь бывает неправильной?
Она вышла во двор — проветриться. На лавочке сидел все тот же дед, голубей, правда, уже не было. Увидел Веру, покачал головой.
— Вижу, невесёлая. Садись, рассказывай.
Вера села. Рассказала коротко — про ключи, про машину, про Димку. Дед выслушал, почесал кепку.
— Знаешь, дочка, я одного за жизнь понял. Родителей не выбирают, а вот дети сами выбирают — быть им людьми или нет. Ты своё сделала. Дальше — его выбор.
Вера кивнула. Почему-то стало легче.
Димка приехал на следующий день. Без Кристины. Стоял в дверях — большой, двадцатишестилетний, в хорошей куртке, которую она ему купила на прошлый день рождения.
— Мам, можно войти?
Она впустила. Поставила чайник. Достала тот самый пирог.
Димка сел за стол и долго молчал. Потом сказал:
— Я не знал, что ты слышала.
— А если бы не слышала, это было бы нормально?
Он опустил глаза.
— Я не это имел в виду…
— «Старая мышь» — это что ты имел в виду, Дима?
Он потёр лицо ладонями. Жест, который она узнала — так делал его отец, когда не знал, что сказать. Отец ушёл, когда Димке было четыре. Просто собрал сумку и вышел. Без объяснений, без алиментов, без открыток. Вера вырастила сына одна, на медсестринскую зарплату, и клялась себе, что он никогда не будет чувствовать себя ненужным.
Она так старалась, что он и не почувствовал. Он вообще ничего не почувствовал.
— Мам, я был неправ.
— Это всё, что ты хочешь сказать?
— Я не знаю, что ещё сказать.
— Тогда я скажу. Машину я продам. Деньги положу на свой счёт. Мне через шесть лет на пенсию, а у меня накоплений — ноль, потому что всё ушло на твою квартиру, на твою свадьбу, на твою жизнь.
Димка поднял голову. В глазах было что-то, чего она давно не видела. Кажется, стыд.
— Мам, не надо продавать. Это же я попросил…
— Вот именно. Ты попросил. Я дала. Ты попросил ещё. Я опять дала. А потом ты стал просить не как сын, а как человек, которому должны. И я, Дима, тебе ничего не должна. Это ты мне должен. Не деньги — внимание. Не машину — звонок раз в неделю. Не квартиру — спросить: «Мам, как ты?» Хоть иногда.
Он молчал. Чайник закипел и выключился.
— Я приду в субботу, — сказал он наконец. — С утра. Поедем за продуктами.
— На чём поедем? У тебя же нет машины.
— На автобусе. С сумками. Как ты ездила все эти годы.
Вера посмотрела на сына. Он не отвёл взгляд.
Он действительно пришёл в субботу. И в следующую. И через одну — позвонил: «Мам, я задерживаюсь на работе, но приеду к обеду, ладно?»
Машину Вера не продала. И не подарила. Она оформила на неё страховку, прошла курсы вождения в пятьдесят четыре года, сдала экзамен со второго раза и стала ездить сама. Юлия записала её на занятия, сидела рядом на пассажирском сиденье, вцепившись в ручку над дверью, и кричала: «Вера, поворотник! Поворотник, Господи!» — но не сбежала ни с одного урока.
Дед с голубями увидел её за рулём, когда она припарковалась у подъезда — криво, с третьей попытки, наехав на бордюр.
— О, — сказал он уважительно. — Мышь за рулём.
Вера опустила стекло.
— Не мышь. Вера Николаевна. Медсестра, водитель и мать одного непутёвого балбеса.
Дед рассмеялся. На этот раз — по-настоящему. Хлопнул себя по коленке:
— Ну, Вера Николаевна, давай. Жми на газ. Только бордюры не сбивай.
А потом она приехала к Димке. Он открыл дверь, увидел мать, за её спиной — через окно подъезда — серебристую машину.
— Мам, ты приехала?.. Сама?!
— Сама. И пирог привезла. Будешь?
Кристина выглянула из кухни. Впервые за два года посмотрела на свекровь прямо и сказала:
— Вера Николаевна, садитесь. Я чай заварю.
Вера села.
На этот раз её никто не торопил.
Рекомендуем почитать :