— Как это опять нет зарплаты, Никита, ты издеваешься надо мной или над здравым смыслом?
Инга стояла посреди прихожей, скрестив руки на груди.
Ее взгляд, обычно мягкий и любящий, сейчас напоминал два сверла, готовых ввинтиться в черепную коробку мужа.
— Вот так. Нет, и все, — буркнул Никита, с трудом стягивая лакированные туфли, которые стоили как половина их ипотечного взноса.
Он даже не поднял глаз на жену.
— Не дали. Что тебе в этой фразе непонятно? В стране кризис, у фирмы кассовый разрыв.
— А когда дадут? — Инга сделала шаг вперед, преграждая ему путь в комнату. — Ни аванса, ни остатков за прошлый месяц. Тебе не кажется это странным?
— Что я могу сделать, Инга? Пойти и вытрясти из директора душу? — он нахмурился, и на его лице отразилось такое искреннее страдание, будто он только что отработал смену в шахте.
— Поговорить тебе нужно с начальством! Серьезно поговорить! — голос женщины сорвался на высокий регистр.
— На что мы будем жить, ты подумал? Моя зарплата почти вся уходит на ипотеку, мы же договаривались, что быт на тебе!
— Еще подождем немного, — сухо отрезал Никита.
Он отодвинул жену плечом и, даже не потрудившись снять рабочий костюм от известного итальянского ателье, завалился прямо на новый диван.
Инга замерла. Она была настолько раздавлена этой новостью, что у нее не осталось сил даже на то, чтобы накричать на него за грязную одежду на обивке.
Внутри нее росла холодная, липкая паника, которая мешает дышать.
Всю ночь она ворочалась с боку на бок, вглядываясь в серые тени на потолке.
В голове щелкал невидимый калькулятор: платеж через три дня, в холодильнике — половина пачки масла и три яйца.
«Боже, ну почему я такая дура?» — думала она, слушая безмятежное посапывание мужа.
Утром, едва дождавшись восьми часов, она позвонила родителям. Это было унизительно, ведь отец предупреждал ее еще три года назад.
— Зачем тебе тогда такой муж, дочка? — проворчал семидесятилетний отец, когда Инга, запинаясь, изложила суть проблемы.
— Мы с матерью дадим, конечно. Но ты пойми: мужик, который не может принести домой кусок хлеба — это не мужик, а декорация.
— Пап, ну у всех бывают трудности, — слабо оправдывалась она.
— Трудности бывают у тех, кто работает, а не у тех, кто «ждет немного», — отрезал старик.
Инга знала, что он прав. Она выскочила замуж в тридцать пять не по большой любви, а от жгучего страха одиночества.
Никита казался ей «статусным» вариантом: всегда с иголочки, манеры, амбиции.
Она была уверена, что сможет подправить его характер, направить энергию в нужное русло.
Но очень скоро выяснилось, что «русло» у Никиты было только одно — в сторону дорогих бутиков и магазинов элитной одежды.
У него была настоящая мания. Вещи должны были пахнуть деньгами, даже если в карманах гулял ветер.
Полгода назад он уже спустил две зарплаты на «базовый гардероб», из-за чего Инга была вынуждена подрабатывать по ночам корректором.
Тогда был страшный скандал, Никита клялся, что это в последний раз, что это «инвестиция в имидж».
И вот снова — денег нет, зарплаты нет, работы как будто тоже нет.
В субботу утром Инге вдруг невыносимо захотелось ананаса. Бывает такое — организм требует витаминов и чего-то экзотического на фоне серой безнадеги.
«Куплю один, — решила она. — На него точно хватит, а потом поеду к родителям за займом».
Она спустилась к машине, чтобы съездить в супермаркет, и уже открыла дверь, как вдруг заметила на заднем сиденье ворох ткани.
Инга присмотрелась. Это не были старые вещи для дачи.
Она открыла заднюю дверь и почувствовала, как кровь приливает к лицу.
На сиденье, небрежно брошенные, лежали джемпер из кашемира, пара дизайнерских джинсов и пиджак, ценник которого мог бы покрыть два месяца их жизни.
Рядом валялся фирменный пакет, а в нем — аккуратный белый конверт с чеками.
Инга дрожащими пальцами развернула бумагу. Даты... О, эти даты!
Один чек был выбит позавчера. Другой — в тот самый день, когда он «грустно» рассказывал ей про кассовый разрыв на фирме.
Общая сумма в чеках заставила ее прислониться к машине, чтобы не упасть.
— Ах ты ж гадина... — прошептала она, и слезы обиды обожгли глаза.
Первым порывом было влететь в квартиру, сорвать с этого павлина одеяло и вывалить все это тряпье ему на голову.
Но Инга замерла. Она вспомнила их прошлую ссору: он просто назвал ее «мелочной истеричкой» и ушел из дома на три дня, оставив ее виноватой.
«Нет, милый мой. В этот раз мы сыграем по другим правилам», — подумала она, вытирая слезы.
Она собрала все вещи обратно в пакеты, проверила, чтобы чеки были на месте, и завела мотор.
Ее путь лежал в торговый центр, в тот самый бутик, адрес которого красовался на чеках.
— Девушка, добрый день, — Инга выложила пакеты на стойку перед миловидной блондинкой. — Мой муж совершил покупку, но нам... не подошел размер. И фасон. И вообще, мы передумали.
Продавщица внимательно изучила вещи и чеки.
— Понимаете, — она замялась, — по закону мы можем вернуть деньги только по последнему чеку, так как прошло менее четырнадцати дней. Остальное — увы, сроки вышли.
— Верните хотя бы по последнему! — Инга едва не подпрыгнула от радости.
Последний чек был самым крупным. Там значился кожаный плащ, который стоил ровно сто тысяч рублей.
Когда телефон пискнул, уведомляя о возврате средств на карту (Никита по глупости расплатился их общей «заначкой», которую она тайно пополняла), Инга почувствовала почти физическое наслаждение.
Она зашла в отдел фруктов, купила самый большой, самый спелый ананас и вернулась домой с видом победительницы.
Никита еще спал. Он проснулся только к обеду, лениво потянулся и спросил:
— Есть что пожевать?
— Ананас будешь? — ласково спросила Инга, нарезая фрукт тонкими ломтиками.
— Какой ананас? Я мяса хочу.
— Мяса нет. Денег ведь не дали, забыл?
Никита поморщился и ушел в душ. К вечеру он решил съездить «по делам», но через пять минут влетел обратно в квартиру, красный как рак.
— Кто тебе разрешал?! — заорал он прямо с порога.
Инга даже не вздрогнула. Она сидела в кресле, неспешно доедая последний кусочек ананаса.
— Что именно, дорогой? Уточни вопрос.
— Где мои вещи из машины?! Где плащ? Где джинсы?
— Ты про те самые вещи, на которые ты спустил свою «невыплаченную» зарплату? — она подняла на него холодный взгляд. — Я их вернула в магазин.
Никита застыл, открыв рот. Его лицо сменило цвет с красного на землисто-серый.
— Ты... ты что сделала? Кто тебе разрешил?! Это мои личные вещи! Ты не имеешь права трогать мою собственность!
Он начал бегать по комнате, размахивая руками, как ветряная мельница.
— Ты же хочешь кушать, Никитушка? — голос Инги звучал как металл. — Так вот, я их сдала, чтобы ты смог сегодня и завтра поесть хотя бы хлеб с маслом.
— Ты не имела права! Не имела! — он почти визжал. — Ты понимаешь, что это был эксклюзив? Я ждал этот плащ три месяца!
— А я ждала честности три года! — рявкнула Инга, поднимаясь с кресла. — Ты врал мне в лицо, пока я унижалась перед родителями, выпрашивая деньги на еду!
— И что? — Никита остановился и с вызовом посмотрел на нее. — Я лучше буду голодным ходить, чем как нищеброд в турецком ширпотребе! Тебе не понять, что такое статус!
— Отлично! — Инга всплеснула руками. — Просто замечательно! Значит, вопрос решен.
— Вот и отлично! — вторил ей муж, хлопая дверью спальни.
На следующее утро Никита проснулся от привычного аромата кофе, но, выйдя на кухню, обнаружил лишь пустой стол и Ингу, которая пила пустой чай.
— А где мой завтрак? Где омлет? — он нахмурился, заглядывая в пустую сковородку.
— Зато у тебя есть брендовая одежда, — невозмутимо ответила жена, не отрываясь от телефона. — Ах, прости, одежды уже нет. Но статус-то остался, верно?
Никита закатил глаза так сильно, что, казалось, они сейчас застрянут.
— Глупые бабьи шутки, — бросил он, схватил пиджак и с гордо поднятой головой ушел на работу.
Вечером сцена повторилась. На плите было пусто, в холодильнике — гулял ветер.
— Ты долго будешь надо мной издеваться? — Никита в ярости швырнул портфель на пол. — Сколько это еще будет продолжаться? Я мужик, я есть хочу!
— Мне не на что тебя кормить, — Инга развела руками с деланным сочувствием. — Те деньги, что я взяла у родителей, я уже им вернула. Сто тысяч с плаща ушли на закрытие долга по кредитке, которую ты обнулил в прошлом месяце. У нас ничего нет, Никита. Но ты ведь сам сказал: лучше быть голодным, чем нищебродом. Вот, наслаждайся моментом.
— А где твоя зарплата? — подозрительно прищурился он.
— Моя ушла на ипотеку. До копейки.
— Вся? — не поверил он.
— Нет, не вся, — Инга вдруг заливисто рассмеялась. — На себя мне хватило. Я пообедала в кафе, очень вкусно, кстати. А на тебя, увы, уже бюджета не осталось.
Никита стоял, тяжело дыша. В его глазах читалась смесь голода и неистовой обиды.
— Ты... ты эгоистка! — выкрикнул он.
Он бросился в спальню, за несколько минут запихнул остатки своего гардероба в чемодан и вылетел из квартиры.
— Поеду к матери! Она-то сына голодным не оставит!
— Скатертью дорожка! — крикнула ему вслед Инга.
Она знала, что делает. Мать Никиты, Антонина Петровна, была женщиной строгих правил и старой закалки.
Спустя три часа телефон Инги зазвонил.
— Инга, это правда? — голос свекрови дрожал от возмущения. — Этот оболтус действительно потратил сто тысяч на плащ, когда у вас ипотека не кормлена?
— Правда, Антонина Петровна. И это только один чек.
— Понятно. Я его выставила. Сказала: «Иди туда, где твой статус ценят, а у меня в доме дармоедов не будет». Пусть посидит у своего друга Вадика на раскладушке, подумает.
Инга положила трубку и впервые за долгое время спокойно уснула.
Прошла неделя. Никита не звонил, но Инга знала через общих знакомых, что он питается лапшой быстрого приготовления в офисе и выглядит, мягко говоря, не очень «брендово».
В пятницу вечером в дверь нерешительно позвонили.
На пороге стоял Никита. Помятый, осунувшийся, в рубашке, которая явно требовала утюга.
В руках он сжимал сверток.
— Вот, — он протянул ей пачку купюр. — Здесь сто тысяч.
Инга удивленно подняла брови.
— Откуда? Опять кредит?
— Нет. Я... я сдал все свои заначки в секонд-хенд. И те кроссовки, и куртку. В общем, все, что было ценного. Продал перекупщикам за бесценок, но на жизнь хватит.
Он замолчал, опустив голову.
— Я больше не буду, Инга. Правда. Я понял, что плащом сыт не будешь. Только приготовь, пожалуйста, в конце концов что-нибудь... хоть макароны. У меня в желудке уже дыра.
Инга посмотрела на него — жалкого, голодного, но наконец-то начинающего что-то понимать.
— Проходи, «статусный» ты мой. Макароны в шкафу. Но готовить будешь сам — я сегодня устала.
С тех пор в их доме наступил странный, но стабильный мир.
Никита больше не заглядывался на витрины бутиков, а каждый поход за хлебом теперь согласовывался в семейном чате.
Голод — лучший учитель экономики, особенно для тех, кто привык пускать пыль в глаза за чужой счет.
А как бы вы поступили на месте героини: стали бы терпеть выходки мужа-транжиры или сразу указали бы на дверь?