Серафима появилась у них в доме совершенно случайно — как, впрочем, появляется всё самое важное в жизни.
Галина Андреевна возвращалась с рынка, нагруженная двумя тяжёлыми сумками, и уже предвкушала, как снимет сапоги и опустится в любимое кресло с чашкой чаю, когда услышала тихий, почти неразличимый писк из-под скамейки у подъезда. Она бы и прошла мимо — ноги гудели, спина ныла — но что-то заставило её остановиться и нагнуться.
Под скамейкой, прижавшись к холодному бетону, сидел крошечный котёнок. Серый, в белых носочках, с огромными испуганными глазами цвета молодой травы. Мокрый и дрожащий.
— Ну и кто тебя сюда определил, — пробормотала Галина Андреевна, ставя сумки на асфальт. — Горе луковое.
Котёнок посмотрел на неё так, будто именно её и ждал всё это время.
Домой она поднялась с тремя сумками. Третьей была старая шапка, в которой сидел котёнок и отчаянно вертел головой, разглядывая незнакомое пространство.
Муж Галины Андреевны, Пётр Семёнович, человек основательный и негромкий, посмотрел на шапку, на жену, снова на шапку.
— Опять подобрала.
— А ты бы бросил? — спокойно ответила она, уже направляясь на кухню греть молоко.
Пётр Семёнович вздохнул и ничего не сказал. Он знал, что спорить тут бесполезно, да и не очень-то хотелось — не первый раз за сорок лет совместной жизни жена приносила кого-нибудь с улицы. Были черепаха, были два кота, которых давно уже не было в живых, была даже ёжиха, но та прожила только зиму.
Котёнка назвали Серафимой — Галина Андреевна решила, что у неё слишком благородная мордочка для простого имени. Серафима быстро освоилась, поправилась, вытянулась и превратилась в красивую, немного надменную кошку с пушистым хвостом и привычкой смотреть на людей немного сверху вниз, даже когда сидела на полу.
Чужих Серафима не жаловала. Едва в квартире появлялся кто-то незнакомый, она уходила под кровать и сидела там в гордом молчании до тех пор, пока гость не уходил. Соседка Тамара Ивановна как-то попыталась её погладить, протянув руку с маникюром, и едва не лишилась пальца.
— Дикая у вас кошка, — обиженно сказала соседка.
— Избирательная, — поправила Галина Андреевна.
Так и жили — тихо, размеренно, втроём. Пётр Семёнович ходил на рыбалку, Галина Андреевна возилась в огороде на даче, Серафима правила домом.
А потом приехала дочь Оксана.
Она позвонила за неделю — голос усталый, немного виноватый, — и сказала, что им с Игорем нужно срочно лететь в другой город: у свёкра инсульт, всё серьёзно, неизвестно на сколько. Она спросила осторожно, не могут ли родители на это время взять к себе Мишу.
Мише было три года и восемь месяцев.
— Конечно, привози, — сказала Галина Андреевна, не раздумывая ни секунды.
Пётр Семёнович, услышав это, потёр затылок и негромко сказал:
— Три года — это же бегает уже вовсю.
— Бегает, — согласилась жена. — И говорит. Много.
— Много, — эхом повторил он и пошёл смотреть, где лежит старый детский матрас.
Серафима, сидевшая на подоконнике и наблюдавшая за всем происходящим с обычным своим видом превосходства, чихнула и отвернулась к окну. Она ещё не знала, что её жизнь вот-вот изменится.
Миша приехал в пятницу вечером — шумный, румяный с мороза, в комбинезоне с мишками, с рюкзачком в форме черепахи. Он ввалился в прихожую, тут же споткнулся о коврик, не упал только потому, что Пётр Семёнович успел его подхватить, и немедленно начал рассказывать что-то про самолёт, который видел в небе по дороге.
— Он вот такой большой! — Миша раскинул руки так широко, как только мог. — Больше дома!
— Бывает и больше, — серьёзно ответил дед.
— Больше дома не бывает, — возразил Миша с полной уверенностью человека, который знает точно.
Оксана пробыла час — обняла сына, который уже совершенно забыл о ней и носился по квартире, открывая все шкафы подряд, дала матери список: что ест, что не ест, во сколько спать, таблетки от аллергии на полке, аллергии ни на что нет, но мало ли.
— Мам, и там кошка у вас, — сказала она тихо у двери. — Миша кошек никогда близко не видел. Она не поцарапает?
— Она вообще-то к чужим не подходит, — ответила Галина Андреевна.
Оксана немного успокоилась и уехала.
Серафима весь этот час просидела под кроватью. Она слышала топот, слышала громкий незнакомый голос, слышала, как что-то упало на кухне и покатилось по полу. Она сидела неподвижно, и только кончик хвоста медленно ходил из стороны в сторону.
Когда в квартире стало чуть тише, она осторожно высунула голову. В дверях комнаты стоял маленький человек в пижаме с утятами и смотрел прямо на неё. Серафима замерла. Человек тоже замер.
— Котик, — сказал человек очень тихо, почти шёпотом. Совсем не так, как говорил раньше.
Серафима попятилась. Человек не двинулся с места.
— Котик, иди сюда, — позвал Миша и присел прямо на пол, скрестив ноги. — Я не страшный.
Кошка смотрела на него. Он смотрел на неё. Так прошло, наверное, минуты три. Потом Серафима очень медленно, с достоинством, вышла из-под кровати и села в полуметре от мальчика. Они уставились друг на друга.
— Бабуля! — позвал Миша, не поворачивая головы, боясь спугнуть. — Бабуля, она вышла!
Галина Андреевна выглянула из кухни и осталась стоять в дверях, не решаясь заходить.
— Вижу, — сказала она тихо.
— Как её зовут?
— Серафима.
Миша подумал.
— Это длинно, — сказал он. — Можно я буду звать её Сима?
— Можно, — согласилась бабушка.
Серафима никак не отреагировала на смену имени. Она по-прежнему смотрела на мальчика — внимательно, изучающе, чуть наклонив голову набок.
— Сима, — позвал Миша. — Сима, привет.
И протянул руку — не резко, не порывисто, а медленно, ладонью вниз, так, как будто кто-то его научил. Галина Андреевна потом спрашивала, откуда он знает, что именно так надо тянуть руку к незнакомой кошке. Миша пожал плечами и сказал: «Не знаю, само получилось».
Серафима вытянула шею. Понюхала руку. Отодвинулась.
Но не ушла.
Это было уже кое-что.
Ночью Миша долго не мог уснуть — новое место, новая кровать, мамы нет. Он не плакал, но ворочался и вздыхал так громко, что Галина Андреевна слышала из соседней комнаты. Она уже собралась встать, но вдруг услышала другой звук. Мягкий. Приглушённый.
Мурлыканье.
Она тихонько заглянула в комнату. Серафима лежала на краю детской кроватки — не рядом с мальчиком, не вплотную, а именно на краю, как будто случайно оказалась поблизости и уходить было лень. Миша лежал на боку и смотрел на неё.
— Она мурчит, — прошептал он, увидев бабушку.
— Мурлычет, — поправила та шёпотом.
— Это значит, что ей хорошо?
— Значит.
— Тогда и мне хорошо, — сказал Миша и закрыл глаза.
Через пять минут он спал. Серафима ещё немного посидела, потом бесшумно спрыгнула на пол и ушла на свой диван. Но наутро она снова была в детской.
Пётр Семёнович наблюдал за этим всем с нескрываемым удивлением.
— Она же никогда, — сказал он жене на кухне, когда Миша ещё спал. — Ты помнишь, как она с Тамариной внучкой? Шипела полчаса.
— Помню, — кивнула Галина Андреевна, помешивая кашу.
— А тут — сама пришла.
— Дети, Петя, они чувствуют, кто хороший. И кошки тоже.
Пётр Семёнович хотел возразить что-то разумное, но промолчал — потому что возразить было нечего.
Миша, проснувшись, первым делом спросил не про завтрак и не про маму, а про Симу. Где Сима? Сима пришла, когда её позвали, что само по себе было событием — обычно она приходила только тогда, когда хотела сама.
За завтраком Миша сидел прямо, старательно ел кашу, которую, по словам мамы, терпеть не мог, и не отрывал глаз от кошки, устроившейся под столом.
— Бабуля, а она кашу любит?
— Нет, она мясо любит.
— Как я, — обрадовался Миша. — Я тоже мясо люблю. Мы с ней одинаковые.
— Одинаковые, — согласилась Галина Андреевна, с трудом скрывая улыбку.
К обеду они уже сидели рядом на диване. Миша смотрел мультики, Серафима лежала в полуметре и дремала. К вечеру — уже вплотную. На третий день Миша читал вслух книжку про паровозик — медленно, с запинками, водя пальцем по строчкам, — а Серафима сидела рядом и слушала с таким видом, будто это было лучшее, что она слышала в жизни.
— Дед, смотри, она слушает! — позвал Миша.
Пётр Семёнович пришёл, посмотрел и сел рядом.
— Слушает, — подтвердил он.
— Ей нравится.
— Похоже на то.
— Тогда я ей каждый день буду читать.
И читал. Каждый вечер — книжку, а то и две. Серафима ни разу не ушла.
Галина Андреевна позвонила дочери и рассказала. Оксана сначала не поверила.
— Ма, ты же сама говорила, что она к чужим не подходит.
— Он для неё уже не чужой, — ответила мать.
Была и одна история, которую Галина Андреевна потом долго пересказывала соседкам. Миша однажды упал в коридоре — просто запнулся, ударился коленкой, не сильно, но заревел в голос, как это умеют делать только дети. Галина Андреевна была на кухне и уже бежала к нему, когда увидела: Серафима, до этого спавшая на диване в комнате, уже сидела рядом с мальчиком и тёрлась головой о его руку.
Миша замолчал почти сразу. Шмыгнул носом. Обнял кошку обеими руками — неловко, крепко.
— Сима пришла, — сказал он.
— Пришла, — согласилась подоспевшая Галина Андреевна.
— Она поняла, что мне больно.
— Поняла.
Миша посидел ещё немного, прижимаясь щекой к пушистому боку, потом встал и пошёл играть — словно ничего и не было. Серафима проводила его взглядом и вернулась на диван.
Оксана с Игорем приехали забирать сына, когда прошло почти три недели. Миша был рад маме, это видно было сразу — он бросился к ней и долго не отпускал. Но потом вдруг заплакал.
— Сима, — объяснил он сквозь слёзы. — Я не хочу без Симы.
Оксана растерялась. Посмотрела на мать.
— Мам, ну вы же видите, как он...
— Вижу, — сказала Галина Андреевна.
— Но кошку мы не можем забрать, это же ваша кошка...
— Я и не отдаю, — перебила она. — Вы будете приезжать. Часто.
Игорь, молчавший до этого, негромко сказал:
— Или заведёте своего котёнка.
Все посмотрели на него. Он пожал плечами:
— Ну, раз такое дело.
Миша перестал плакать и уставился на отца.
— Котёнка?
— Посмотрим, — уклончиво сказал отец.
— Это значит «да», — немедленно решил Миша. — Бабуля, это значит «да»?
— Это значит «посмотрим», — строго сказала Галина Андреевна, хотя по глазам было видно, что и она думает: да.
Прощались долго. Миша трижды возвращался с лестничной клетки обнять Симу. Серафима терпела все три раза и не вырывалась, только хвост держала прямо и немного напряжённо — всё-таки не совсем одобряла такие телячьи нежности, но понимала, что так надо.
— Сима, я приеду, — сказал Миша в последний раз, уже совсем у двери. — Скоро. Ты жди.
Кошка посмотрела на него зелёными глазами.
— Она поняла, — сказал Миша уверенно.
Когда за ними закрылась дверь, в квартире стало непривычно тихо. Галина Андреевна постояла в прихожей, потом прошла в комнату. Серафима сидела на подоконнике и смотрела во двор.
— Скучаешь уже, — сказала ей Галина Андреевна.
Кошка не обернулась, только шевельнула ухом.
— Он приедет, — пообещала хозяйка. — Правда приедет.
Пётр Семёнович вошёл следом, встал рядом.
— Знаешь, что я думаю, — сказал он негромко. — Хорошо, что ты тогда нагнулась. Под скамейкой.
Галина Андреевна посмотрела на мужа с удивлением — он редко говорил такие вещи.
— Хорошо, — согласилась она.
Серафима наконец повернулась, спрыгнула с подоконника и потёрлась о её ногу. Потом о ногу Петра Семёновича. Потом ушла в детскую комнату, запрыгнула на кровать с распрямившимися простынями и свернулась там клубком.
Галина Андреевна заглянула следом и долго стояла в дверях.
Миша приехал через две недели. А потом ещё раз. И ещё. И каждый раз Серафима выходила встречать его в прихожую — сама, без зова. Чего не делала ни для кого другого на свете.